Ирма — брюнетка, а брюнеток с некоторых пор я терпеть не могу. Как интересно устроена жизнь! Мужчина и женщина сидят вдвоем за изящным столиком, но у женщины в пальцах длинный мундштук с папиросой, а мужчина привязан к собственному стулу и хорошенько избит. Так ли уж хорошо, спросите Вы? О, поверьте, лучше не бывает: то и дело приходится сплёвывать кровь.

«Во всём этом нет никакого смысла» — говорю я себе и ошибаюсь, потому что каждый удар Бухенвальдской ведьмы наполняет смыслом моё существование, точно так же, как кровь наполняет рот. Ирма бьёт меня — значит я жив. Если я жив, значит — сопротивляюсь. Вы чувствуете, какая гордость переполняет меня, гордого, голого, связанного по рукам и ногам…

-«Господи, освободи меня от страданий!»

-«Сын мой, ну что я могу…»

В наш диалог с Господом бесцеремонно вмешивается Ирма. Её никто не учил манерам: нельзя учить манерам жену коменданта концлагеря. А потому она не стесняется: прическа её растрепалась и из-под пилотки торчат золотистые локоны. Я бы сказал — классика жанра, если бы не было так больно, мама…

Ирма говорит обо мне. Хорошо говорит, красиво. Её баварский акцент столь же очарователен, сколь и мерзок на слух профессора геттингенского университета. Впрочем, я слишком высоко хватил, разумеется, я не профессор, а всего лишь бакалавр, бакалавр истории и археологии.

Нет, не еврей, об этом она тоже говорит. Говорит как мне не повезло в этом смысле. Говорит, что если бы не эти злосчастные листовки, розданные студентам, если бы не кружок, настолько примитивно устроенный, что гестапо обнаружило его сразу, если бы не попытки раздобыть хорошую радиостанцию — я был бы сейчас в родном Геттингене и преподавал бы красивым студенткам археологию.

Ирма смеется, сигарета в её руках гаснет. Мне всё равно — я сижу и смотрю на тот край стола где лежит длинный кожаный кнут. Я жду когда Ирма возьмет его, приговаривая что-то о нерадивых и непослушных. У неё есть целая философия об усмирении нерадивости!

В основном, при помощи кнута. Это чертовски больно, скажу я вам, просто чертовски больно. Её новенькие сапожки поскрипывают, когда она встаёт из-за стола и обходит тебя кругом, как бы примериваясь. Вот кнут делает несколько лёгких движений, он подобен змее, что примеривается ударить. Твоя спина ничем не защищена, на ней давно нет живого места, и тебе хочется лишь одного — чтоб ожидание прекратилось и тебя ударили! Пожалуйста не надо думать, что я извращенец или мазохист, вовсе нет. Но ожидание удара так мучительно, а вместе с тем так неотвратимо, что терпеть нет никаких сил.

Ирма подходит вплотную и целует меня в левую щёку. "Это воздаяние за дерзость"— произносит она, и, прежде, чем ты успеваешь понять, что происходит, кнут обжигает тебя, огненная вспышка перечеркивает спину крест — накрест и сознание тонет в боли…

В тот день после трех часов бессмысленных пыток я поклялся, что убью Бухенвальдскую ведьму. Я знаю, что если и выживу, меня до конца дней будет преследовать воспоминание о зелёной лампе с абажуром на краю стола, которую Ирма зажигала всякий раз, когда к ней приводили очередную жертву. Мы, заключенные, так и звали между собой, эту милую немочку и кокетку — «Фрау «Абажур».

— «Господи, ни о чём не прошу тебя, но об одном — дай мне сил исполнить клятву».

— «Сын мой, страдание твоё велико. Таковым должно быть и прощение.»

Но я знаю одно. Фрау Абажур, милая Ирма Кох должна умереть.

Продолжение будет.