Она лишь нервно подергала лопаткой, но ничего не ответила. Он было принялся тереться худой, поросшей мягким рыжим пухом, щекой о ее щеку, но, видя, что та никак не реагирует, остановился и тяжело вздохнул:

— Да, понимаю. Я все прекрасно понимаю, милая. Тебе ведь хотелось бы просто быть рядом, верно?

Она кивнула.

— И тебе абсолютно не важно то, есть у нас секс или нет. Ты бы хотела просто засыпать рядом со мной каждую ночь, так?

— Да, — ответила она, наконец повернувшись к нему. — Я бы хотела просто быть с тобой рядом. Всегда. Насколько это возможно. Но я понимаю, что это попросту глупо. Современное общество не приспособлено для подобных отношений, а ломать стереотипы еще слишком рано. Да и потом, мне бы очень хотелось ребенка. Теоретически это можно было бы провернуть, но... проблема в том, что для того, чтобы растить его, нам нужны будут деньги, постоянно нужны будут деньги, нужна будет работа, а это свяжет и тебя, и меня, а для тебя быть чем-то связанным — равносильно самоубийству. А я — что я... переживу.

— Не надо так, — он обнял ее и прижал к себе, — худощавый, небольшого роста, он, тем не менее, защищал ее, как умел. Впрочем, и она его защищала. — Не надо так, — повторил он, осторожно гладя пальцами ее лицо и шею. — Ты не должна приносить себя в жертву. Ни в коем случае.

— Но я не вижу тебя своим мужчиной, понимаешь, — сказала она, с нежностью и горечью глядя на него. — Я вообще не вижу тебя мужчиной, если уж на то пошло. Ты для меня — почти как ребенок. Я не могу даже представить...

— Понимаю, — со вздохом согласился он, выпуская ее из объятий. — Но что, если я вырасту? Если я только узнаю, каково это — быть взрослым?

Она секунду помолчала, глядя на огни, горящие вдалеке, а затем повернулась к нему и промолвила:

— А надо ли тебе становиться взрослым? По-моему, тебе и так неплохо. Не ломай себя.

— Нет, нет, — замахал руками он, — ты не так поняла. Я не хочу становиться взрослым, как они, я хочу стать настоящим взрослым, понимаешь? Я хочу наконец понять, как овоже это.

— Не уверена, что тебе это понравится, — криво усмехнулась она. — Я-то обратно ребенком уже не стану...

— Все мы — дети Божьи, — неожиданно сказал он. Она посмотрела на него в радостном недоумении:

— Что?

— Все мы, говорю, дети Божьи.

Помолчав некоторое время, он сделал шаг в ее сторону и снова обнял ее.

— Пускай пока все идет, как идет, — сказал он. — А дальше посмотрим. В конце концов...

— Но у нас нет будущего, нет будущего, — чуть не плача, перебила его она. — Это же и идиоту понятно.

— Проблема людей в том, , — невозмутимо продолжал он, — что они либо живут в прошлом, либо мечтают о будущем. А настоящего не видят. Не будь как эти люди, пожалуйста. Я тебя прошу. А еще, знаешь, я где-то читал, что там, на небесах, все мы будем как дети, и все будем любить друг друга. Так какая нам разница, что будет дальше? Пусть все идет, как идет... а там выкрутимся как-нибудь.

— Наверное, — ответила она, осторожно погладив его по голове.

— Все будет хорошо, — он прижался к ней и закрыл глаза. — А пока что я хочу спать. Пойдем внутрь.

— Пойдем, — улыбнулась она.

И они вдвоем, приобняв друг друга за плечи, ушли с балкона — спать в одной кровати, уткнувшись носами друг в друга. Но ни искры страсти, ни дуновения похоти не могли потревожить их, — ведь их души были соединены настолько плотно, что между ними уже не оставалось зазора.