Илья Гутковский — Штриховка. Послесловие

Ночь чарующе плыла смуглым блюзом луны,

морская соль оседала жемчугом на руках.

Любовь проникала в поры уснувших окон,

играла под звёздами оттенками прибрежного бархата.

Лиловый шар неба скрывал две тени,

застывшие пунктиром невыносимой надежды.

Чёрные лапы кипарисов освещали тьмой потускневшие шаги;

линии движений плавно перетекали в тёплый пейзаж;

в шёлковом покрывале взгляда нежились последние лучи

чуть видимого света серебристо-смоляной ряби воды;

разговоры терялись в монотонном плеске агатовых струн.

Ладья ночи причаливала к разорённому лаской одиночеству мрака.

Вечное созерцание наполняло душу мягким огнём.

Отшлифованные полночным ветром камни,

словно Врублевский “Демон”, перетекали в мотив

глубочайшей неистовой грусти,

где терпеливые скалы склоняли цветущее тело

над музыкой больного сердца, разрывающегося под тяжестью свободы;

потерявшие себя возвращались к неизбежному,

к поэзии перелётного воздуха вещего Юга.

Блуждающая строка переливалась горным ручьём,

будто вулканическая активность глаз, преисполненная женственности

и страдания никогда не спящей любви.

Кровоток новорожденного отпечатка горизонта струился туманным “завтра”,

перекликаясь с небрежностью оголённого пространства прилива.

Боль, это только, зимние цветы,

научившиеся любить весеннюю страсть и нежность.

Холодная пляска травы, шелест ядовитых кустарников,

беспросветная полоса другого берега скрывали мой разоблачённый голос.

Угольные чайки разносили память ночных искр от костра тишины.

Я прощался со своим отражением в чёрном оледеневшем небе,

пообещав ему столько же жизне-ночей.