Oneverdan — Как я снимал наш ответ Голливуду. Глава 1.

Статический кадр, четыре столика с цветными скатертями, но концентрируется кадр именно на дальнем столике. Я плавно кручу кнопку зума, и мы приближаемся к столику. На нем стоит солонка, пепельница, которую по моей просьбе туда водрузили, пачка сигарет, зажигалка и маленькая красная баночка с зубочистками.

И вот, оживление. Кадр смещается в бок, показывает на дверь. В кафе входят двое, один постарше и выглядит презентабельнее, в костюме-двойке, при галстуке, и, если вам удастся разглядеть, в манжеты продеты блестящие на солнце запонки с декоративным, но явно не драгоценным, бутафорским камнем. Мужчина гладко выбрит, он идет первым, и поэтому получает название «Первый», а за ним следует парень. Одевался он явно наспех, в мятые джинсы с дырами на коленях, в кроссовки, которые на молодежном сленге называются попросту «тапками», и модную рубашку, которая призвана выглядеть а-ля дизайнерский шедевр, хотя это явная подделка известных марок. И, да, он получает имя «Второй».

Камера следует за ними — хоть какая-то динамика. Мужчина лавирует между стульями и столами, хоть он и тучноват, но в ловкости ему не занимать. Они вдвоем подходят к стойке, Второй кладет локти на прилавок, несколько бесцеремонно, и разглядывает меню.

— А где у вас кофе ?

Первый подзывает бармена, и повторяет вопрос первого. На что бармен пожимает плечами.

— Извините, кончился.

— В кафе кончился кофе ?! — Второй в негодующем изумлении поднимает руки,— Да это как в армии кончились солдаты ! Это как в пороховницах закончился порох !

— Это просто в кафе нету кофе ! — с нажимом обращается Первый к своему молодому другу. Тот экспрессивно отмахивается и идет выбирать столик, а мужчина бросает ему вслед, даже не повернувшись.

— Я тебе сам закажу.

Бармен берет листок бумаги, достает ручку из кармана на рубашке и чуть подвигается к Первому.

— Две булочки с начинкой. Она у вас малиновая ?

— Вообще, ягодная,— закусывает губу бармен,— но ведь, помните, как в песне «Ягода-малина». Нас к себе манила. — он забавно поводит головой в такт пению, — Можно сказать, что в каком-то смысле она малиновая.

— А что-нибудь взамен кофе у вас есть ? Или, хотите, я пошлю друга в магазин, он принесет нам растворимого.

— Нет.— бармен качает головой, отчего его вихры шевелятся то влево, то вправо. — Со своим нельзя. Могу предложить вам какао. Это почти то же самое.

— Ну, тогда две чашки.

Бармен пробивает в кассе чек, протягивает его Первому, тот расплачивается и идет к столику. Камера движется в сторону и фокусирует на столике в шахматную клетку, за которым уже сидит Второй и вертит в руках пачку.

Первый садится, и смотрит на манипуляции с пачкой.

— Не поверишь,— говорит Второй, открывая пачку,— тут кто-то пачку забыл.

— И зажигалка есть,— он берет в руки Зиппо, купленную два часа назад,— Я вот только бросил курить. А тут такое. Это судьба.

— С чего ты взял ?

— Ну,— Второй достает сигарету, рассматривает, принюхивается к табаку, хватает её губами и щелкает Зиппо,— Почему, когда я курил, ни разу не находил почти полную пачку, а только бросил, и сразу же нашел ?

— Фатализм,— многозначительно говорит Первый. Второй протягивает ему пачку, тот только отмахивается,— Я бросил пять лет назад, когда впервые выставился в галерее. Я дал себе зарок.

Второй кивает.

— Знаю, как в Новый год.

— Что-то вроде,— Первый берет пачку в руки, вертит, вдумчивее, чем второй, рассматривает красно-белый лейбл и кладет обратно на стол. — Сказал себе, все, как только выставлюсь, получу какое-никакое признание, сразу же бросаю курить.

— Даю такой же зарок,— говорит Второй, левую руку кладет на сердце, правую — на пачку, вдавливая её в крышку стола,— Обещаю и клянусь. Как только мои картины появятся в галерее, тут же бросаю курить и пить и начинаю здоровый образ жизни.

Первый пожимает ему руку, и тут их отвлекают. Официантка в белом передничке, в розовой рубашке и темной мини-юбке подходит за их столик, и, балансируя подносом в левой руке, правой снимает с него две чашки какао, (если присмотреть, от них идет легкий парок), и две картонные тарелки с загнутыми внутрь краями, на которых покоятся булочки.

Второй тут же хватает свою чашку, делает глоток, затягивается, и резюмирует,-

— Какао и сигареты — это ни хрена не комбинация.

Несколько секунд, которые впоследствии складываются в пол-минуты, Первый и Второй пьют, Второй в том числе и курит. Они не притрагиваются к булочкам, только парень подвигает к себе свою и надавливает пальцем на оранжевый, слегка подрумяненный бок.

— Вроде свежая.

Первый маленькими глоточками пьет какао, словно пережевывает его. Наконец, Второй, докурив, обращается к нему,-

— Итак, давай поговорим о художестве.

— Изобразительном искусстве,— поправляет его Первый, — Это называется «Изобразительное искусство».

— Не важно,— говорит Второй, и как-то слишком торопливо начинает,— Вот я учусь на втором курсе. Хочу научиться шедеврально рисовать…

— Писать.

— Точно, — разводит руками Второй, и с ноткой иронии продолжает,— Как же я забыл. Ну ладно. Я просмотрел чертову кучу работ, и пока я не могу найти что-то свое, стиль или как там у художников называется.

— Направление,— в который раз приходит ему на помощь Первый.

— Ну да. Ты же лучше меня понимаешь все эти тонкости. Научи.

Первый щелкает пальцами.

— Я научился сам. Нигде отдельно не учился. Так что, все, что я расскажу, будет мой субъективизм.

— Точка зрения,— передразнивает его Второй. — Это кажется называется так.

Первый меланхолично кивает и пьет какао с совершенно каменным лицом.

— Давай про эксцентрику. Конвейерное искусство, кислотные тона. Энди Уорхол. — оживляется Второй.

Первый пожимает плечами с выражением на лице «Уорхол так Уорхол, ты меня хоть про картину Путина спроси, я и про неё расскажу», то есть отсутствие какого бы то ни было интереса вперемешку со знанием предмета.

— Во-первых, его популярность — это эксцентрика. Особой художественной ценности я не вижу. Но не зря говорят «Хороший вкус — главное препятствие на пути развития прогресса». Вот смотри…

Первый берет банку с зубочистками, вытряхивает несколько, у одной отламывает самый кончик, и говорит,-

— Ван-Гог. Гений, который действительно подходил неординарно. Чего стоили его косые мазки. Если присмотреться, одни мазки рождали другие, они все как бы закольцовывались. Умер,— и выкидывает целую зубочистку.

— Пикассо. Хоть я и не совсем понимаю его кубизм, но…— он на секунду останавливается,— он тоже умер. — и выкидывает еще одну зубочистку. А потом горстью высыпает остальные, зажав между пальцами последнюю, с отбитым кончиком,-

— Модильяни со своими непропорционально вытянутыми лицами, Сезанн, Ренуар. Умерли

Первый накрывает ладонью зубочистки, протягивает Второму последнюю, с отломанным кончиком, и добавляет,-

— Уорхол. В нужное время был жив и казался более-менее талантлив. Хотя в основном его популярность — это эпатаж. Не зря говорят, что он занимался сексом на своих полотнах, а потом просил любовников помочиться на картины.

Второй разглядывает зубочистку.

— А то, что у неё нет кончика, это вроде аллюзии, к тому, что он был гей ? — он крутит перед носом зубочистку,— ну, нет кончика, это как нет пениса. Хотя пенис у него был, вот только он его не использовал по назначения. Или как это назвать.

— Это не аллюзия,— перебивает его Первый,— Аллюзия не должна быть глупой и бессмысленной, хотя... Когда я соберусь выдать аллюзию, я тебя предупрежу.

Второй неловко улыбается, не понимает еще, это была шутка, или не шутка.

— Тогда его поп-арт был свежим ветром, новой волной, а теперь уже многие попробовались, но никто такой известности не завоевал. Что уж говорить,— Первый пожимает плечами,— даже у меня есть картина, изображающая бутылку Даны, в которой лимонад синий, а обертка зеленая, и все это выполнено не обычными цветами, а практически неоновыми. В глаза бьют дай Боже. Сейчас это считается почти плагиатом. Кто хочет посмотреть на конвейерное искусство, идет смотреть Уорхола, а кто не хочет, тому на него плевать. И все, тут только две ячейки, справа и слева, нет золотой середины, в которую могли бы попасть подражатели.

— И все таки, конвейерное искусство — вещь,— ухмыляется Второй и достает еще одну сигарету,— Берешь репродукцию, размалевываешь в те цвета, которые поярче смотрятся и выставляешь напоказ.

— В России не прокатит. Нет у нас таких поп-идолов, как та же Мерилин, которую Уорхол изобразил в кислотных тонах. Или помнишь картину Тройной Элвис ? Думаешь, если ты сделаешь Тройного Киркорова, на него придут посмотреть ? Только если сам Киркоров.

— Можно изобразить Пугачеву,— говорит Второй,— она же была просто невероятнейшим поп-идеалом.

— Пугачеву ? — с легкой иронией говорит Первый,— В двадцать-тридцать, говорят, она была симпатичной. А сейчас ? Не прокатит, говорю тебе.

Второй несколько секунд молчит, затягивается, смотрит на сигарету, в раздумьях он не сводит глаз с тонкой струйки дыма.

— Собчак.— на этот раз уже он щелкает пальцами,— беспроигрышный вариант. Симпатичная ? Симпатичная. Видел её на фотке, как она сидит на ступенях в метро, и, скажу тебе, мне её захотелось. Хотя у меня есть девушка, но Собчак все равно сейчас — секс символ.

— Эпатаж — есть,— загибает палец Первый,— В эпатаже Мерилин ей даже проигрывает. Но есть еще пункты, например, её карьера. Мерилин запомнили как просто великолепную актрису, а Собчак еще слишком мало снималась. Ей нужна какая-нибудь эффектная главная роль, в высокобюджетном фильме, тогда еще можно подумать, чтобы её рисовать. Хотя, если честно, ей нужны какие-нибудь просто невероятные романы. У Мерилин их было много, в том числе с президентом, и, по слухам, с братом президента. А у Собчак ?

— Я не знаю,— говорит Второй, тушит сигарету и принимается за булочку.

— И я не знаю. Вот в чем проблема.

Второй безмятежно жует, просто перемалывает пищу зубами, и потом оживляется, и старается говорить с набитым ртом,-

— Кабаева.

— Что Кабаева ? — Переспрашивает Первый, и тоже берется за булочку,— У неё был роман с Собчак ? Я не слышал. А с другой стороны, какого эпатажу они нагнали бы этим.

— Нет,— говорит Второй,— нарисовать Кабаеву. У неё же свадьба с Путиным.

— Это слух,— отмахивается Первый,— не очень-то влезай в слухи по поводу политической элиты. Это достаточно рискованно. Думаешь, Московский корреспондент закрыли из-за убыточности ?

Второй слушает его, а потом отмахивается,-

— Слух, вымысел или сплетня, какая разница. Ты не понял, я ведь не собираюсь писать продолжение скандала, я просто хочу нарисовать картину, репродукцию фотографии Алины в ядовито-кислотных тонах. Как у Уорхола.

Теперь уже Первый внимательно слушает собеседника, его слова заставляют его задуматься, а потом он выдает,-

— В чем-то ты прав. Алина — достаточно симпатична, плюс её имя ассоциируется у людей с именем Путина, хотя ей не хватает эпатажа. Я периодически просматриваю нашу бульварщину, и что-то давно уже не сталкивался с какими-либо скандалами с её именем. Ну, кроме того, про Путина. — и он, разведя руками, продолжает,— и то, это было давно.

Затем они оба меланхолично жуют булочки. Первый аккуратно стирает салфеткой с лица размазавшееся повидло, Второй трет лицо рукой. Они пьют какао, уже остывшее, и Первый говорит,-

— Сейчас картины не призваны просто радовать глаз, заставлять задуматься о жизни, или о мире, или о философии, да хоть просто задуматься, о том, сколько какой-то маляр, возомнивший себя художником, потратил масла и холста. Если картина, то она должна еще и лечить, бедные люди, у которых удалили катаракту, им же надо снова учиться видеть, так давайте напишем картины, которые помогут им быстрее восстановить спектр восприятия.

Первый, наверное, впервые за все свое пребывание в кафе, проявляет яркие чувства. Скорее, негодование.

— А у меня вот никогда не было катаракты, мне их не понять, и картины их не понять.

Второй улыбается, —

— Дай угадаю, ты тоже пытался что-то такое написать, и ничего не получилось.

Первый как-то сразу сдувается от этих слов, поправляет галстук, сбившийся во время его краткой вспышки, и добавляет,-

— Не получилось. Не знаю, почему.

— Но ладно, лечат,— продолжает он,— я могу понять. Но популярность картины, из-за которой одни умерли, другие сошли с ума, я понять не могу.

— Билл Стоунхем,— говорит Второй,— видел репродукцию, по мне, так весьма психоделично. Все эти руки в черной двери, и франкенштейно-подобный мальчик, и девочка, которая все-таки кукла, а не девочка, и её совершенно пустое лицо. По мне, неплохо.

— Единственно, замысел. — говорит Первый, — это как квадрат Малевича. Заметь, именно он достиг большой популярности, остальные его красные и белые квадраты известны меньше. Не знаю, что там у него был за замысел, но Альфонс Алле нарисовал свой квадрат, гораздо раньше, и назвал его честно и с юморком «Битва негров в глубокой пещере темной ночью». Знаешь, за что я уважаю Алле ?

Второй пожимает плечами, и, с определенной толикой ехидства спрашивает,-

— Не достиг у нас такой популярности, как Малевич ?

— Он был честный, и не пытался выдать то, чего нет, за что-то другое. Не было у Алле великого посыла, не пытался он показать, вот смотрите, какой я весь из себя супрематист. Он просто рисовал, а потом называл картины так, чтобы вызвать у людей улыбку.

— Ну, может, и правда есть в квадрате какой-то посыл ! — отстаивает свою точку зрения Второй, хотя, похоже, он просто отбивается от чужого мнения. Просто хочет поспорить.

— Какой-то посыл ? У Дали, в его «Постоянстве памяти», был посыл. Быстротечность упорядоченного. Часы — это же самое упорядоченное и закономерное, что только может быть. Заставь их стечь по стенке, и ты получишь шедевр. А какой посыл в Черном Квадрате ? Да какой может быть посыл в квадрате ?

— Не знаю,— пожимает плечами Второй,— у Пелевина было что-то про небо… А, ладно, забей, давай оставим эту тему.

Первый, уже слегка распаленный, смотрит на сигареты. Его руки еще пока не тянутся, но желание есть, оно проснулось в нем, и теперь он, как-то совершенно по-воровски, берет пачку, достает одну гильзочку, набитую табаком под завязку, и раскуривает.

— Разговоры о картинах вредны для твоего здоровья,— говорит Второй, и тоже достает себе сигарету. Они сидят и курят, и смотрят в чашки с какао. Теперь они как будто поменялись местами, Первый, выглядящий сперва уверенным и спокойным, без устали поправляет галстук, такое ощущение, что он сейчас засунет его в рот, и начнет жевать, а Второй, молодой и взбалмошный, смотрит на своего собеседника с налетом ехидства и снисхождения.

— Даже обезьяны сейчас рисуют картины. Дай в лапу кисть, мокни в краску, и получишь какое-то светопреставление на полотне, и ведь за это еще платят деньги. Но если честно…

Первый как-то воровато оглядывает собравшуюся публику, и, наконец, удостоверившись, что на него никто не обращает внимания, говорит, сбавив голос на пол-тона ниже,-

— Лютый пиздец, настоящий пиздец — это художник, который рисует трупы.

— Да ладно, что ты,— отмахивается Второй.

— Что я ?! Да мне просто отвратительно представить, как кто-то берет руку трупа и водит по холсту. Это… Это… — Первый разводит руками, показывая, что у него просто нет, что у него кончились эпитеты.

— Я понимаю. Заказать тебе еще какао ? — пытается умиротворить Первого Второй.

— Нет, — говорит Первый,— не люблю я это какао. Это прямо как воспоминание из детства. Когда я был маленький, мать покупала какао-напиток, и мешала его не с молоком, а с водой, отчего он получался пресным и несладким. Так что, нет, спасибо.

Художники закругляют беседу, Второй пытается положить пачку в карман, на что Первый говорит ему,-

— Это же не твоя пачка. Ты что, будешь воровать из-за тридцатника ? Пачке ж это красная цена.

— Вообще, я хотел отнести её в бюро находок. — скалится Второй,— ну, раз тебе это не нравится…

— Мне это претит,— перебивает Первый и направляется к выходу. Второй собирает посуду, рвется к стойке, чтобы убрать чашки, а потом смотрит вслед собеседнику, возвращает чашки обратно на стол, берет еще одну сигарету, прикуривает, и идет следом за Первым.

Статический кадр. В нем все тот же стол, с легким налетом беспорядка. Чашки с какао, смятые бумажные тарелки, и одинокая грязная салфетка, лежащая отдельно от всего натюрморта, как будто принадлежащая другой картине.

Антракт.

Статический кадр, все с тем же скромным беспорядком. Подходит девушка, официантка, поворачивается спиной, и начинает двигаться. Ставит на поднос чашки, кидает туда же тарелки и салфетку — ей приходится тянуться за ними, и поэтому она изгибается.

В этом моменте я добавлю музыку, что-нибудь спокойно-эротическое. Это чтобы разжевать для почтенного зрителя весь латентный эротизм ситуации. Чтобы он понял, услышав знакомые звуки в духе «Stop» Брауна, что здесь ему нужно завестись.

Она возвращается с тряпкой наперевес, и начинает теперь стол. Переходит из одного конца в другой, отчего это становится похоже на стыдливый стриптиз, в основном из-за до невозможности короткого платья, и еще из-за моего желания привнести в фильм хоть что-то эротичное. Мне повезло на официантку — как двигается она на каблуках, на это надо посмотреть. Наконец, она уходит, и весь эротизм пропадает. Теперь это просто старая добрая документалка, а то и вовсе, просто статический кадр.