Она молчала, смотря прямо перед собой. Даже на сок не смотрела. Может, обиделась?

— Я… — глаза его забегали в поисках нужных слов, — … не хотел, чтобы так вышло…

Никакой реакции. Точно обиделась.

Стас поднялся с кресла и прошелся по комнате, нервно покусывая губы. Во, влип.

Марина была неподвижна, будто статуя во плоти. Суровый застывший взгляд, ни толики эмоций на лице, воплощение безразличия.

— Маришка, — он присел перед ней на корточки и зажал ее руку в своих ладонях, прикоснулся губами к пальцам, чуть холодным, но приятным на ощупь, не ощутил никакой ответной реакции. — Всё хорошо ведь было. Почему так, родная? Зачем ты так? Может, с начала всё, а?

Ни звука в ответ.

А вдруг разыгрывает? Вдруг не обиделась? Вдруг?

Нет.

Спокойна, прямой взгляд, даже руку не выдергивает. Не просто обиделась — сильно обиделась.

Хоть бы словечко от нее услышать, хоть движение уловить: но нет!

— Я исправлю всё, котеночек, всё исправлю, — он встал на колени. — Не делай этого со мной. За что? А? Не хочу, чтобы так, хочу, чтобы ты рядом…

Стас вскочил на ноги, взъерошил волосы, бросился к окну, открыл его. Воздух был свежий, даже немного сладкий. У Стаса закружилась голова.

Он обернулся. Марина лежала на диване.

Наверное, толкнул диван, когда вскакивал. Надо было обложить ее подушками. Он подбежал к девушке и рывком вернул тело в сидячее положение. Ее голова свесилась набок, из уголка рта на подбородок скатилась алая капелька. Он нежным движением стер ее, быстро поцеловал Марину в щеку, уложил голову на спинку дивана. Пусть так. Чтоб не падала. Рану на груди бы прикрыть, но кровь на футболке, всё равно видно, что нож входил.

Нож?

Где?

Стас опустил взгляд, увидел нож и запнул его под диван. Вот так, и ничего не было.

— Моя Маришка, — погладил по волосам. — Моя… Но зря ты так. Знала ведь, как получится. Зачем так сделала? Он что, лучше меня? Но ты-то моя. Ты ему об этом не сказала? Ты же насовсем моя… Я всё исправлю. Посижу с тобой и к нему пойду. Всё по-другому будет, обещаю.

Стас приобнял Марину, поцеловал в нос, поправил голову, сложил уже охладевшие руки на колени. Поднялся, сделал несколько шагов назад, любуясь прекрасным созданием. Можно будет румянец сделать, а то лицо очень уж бледное. Может, нездорова? Или обиделась сильно? Ага, обиделась, ясное дело. Еще бы.

Он улыбнулся.

Где нож?

Есть еще один, на кухне.

Теперь с ним поговорить, объяснить всё. Поймет. Она же поняла.

А ее оставить одну?

— Я быстро, милая…

Она уже не уйдет.

Никуда.

Никогда.