Блоги

[u]Дню 12 апреля 1961 года[/u] Всё было иначе в том славном апреле: Там пристальней звёзды на Землю смотрели, И гордое Солнце на дочь-синеглазку Добрей излучало горячую ласку. И даже ревнивые Марс и Венера Слегка прояснили свои атмосферы — Чтоб, видеть, как вырвется в Космос землянин По имени звонкому [b]Юрий Гагарин![/b] 12.04.2011

я привык называть тебя личной! Злой, робкой и истеричной, кратким отдыхом или работой своей самой главной заботой личным демоном или принцессой возможностью, слабостью стессом! И пред рассветом тебя вспоминаю, вуркая тихо глаза открываю...

[b]Яков Есепкин Порфировые сильфиды[/b] Образный только свет нас призовет. И звезды воспылают нелюбовью К свергателям всебожеских высот, Их выспреннему всуе богословью. Веками ложь непросто отличить От истины высокой, солидарность Являя обоюдную, учить Брались толпу мессия и бездарность, Сказители тождествовали им, Но черни с властным родом ненавистен Певец любой, зиждительствам благим, Чей умысел открыто бескорыстен, Один дарован временем удел, Одни судьбой подобраны вериги, Из царствований множества и дел Слагаются магические книги. Не чаяний приветствует народ Спасительную требу, но коварства Всеядного гниющий чает плод, В том прочие мирского государства. А веры крепость иродам страшна, Поэтому ль живого страстотерпца Бытийностью доказана вина, Векам оставит он лишь пламень сердца. И нынее, Лукреций, посмотри, Причастность есть царица доказательств, Участвовал, тогда не говори О Бруте и сакральности предательств. Тем был убит взыскующий Гамлет, Предательства нашедший и обмана Мистические связи, тем валет Снедает дам пикового романа. Велик изменой черною всегда Скупой на подаяния властитель, Величию сопутствует нужда В свидетельствах и праздный нужен зритель. Чернь горькая внимает суете, Скрывающейся ложи и пороку, Плодя себеподобных в нищете, К иному не готовая уроку. Засим отраву красную разлив По лядвиям чернильниц легковесных, Выводит время свой императив Софистики и чаяний словесных. Они ли стоят червных наших свеч, За сими вечность патиною тлится, Мы розовые лилии о плеч Крушне явим и смысл определится. Как истинно уродцев обелить, Одним, скорее, адовым уголем Разметить можно их и разделить, Чтоб лучше доустраивался голем. Бессмертия певец не избежал, А чашу не восполнил кровотечьем, Соперстием ее не удержал, Претлил язык лукавым велеречьем. Божись теперь, Ирод-золотоуст, Сверяй труды каратом и отвесом, Молитвенник бери, елико пуст Изборник, недочитанный Зевесом. Неправие свое осознают, С любовию встречаясь, бесов теми, Пускай еще летают и пеют, Хмелятся и юродствуют над всеми. Почто святые веровали им, Сердца губили мороком литаний, Во лжи юдоль, теперь дано другим Дослушать смутный хор соборований. Ответствовать за что нам, а беды Не выместить и там, где блещут нети, Гнилую кровь, давай, сейчас в сады Понурые вольем, в деревья эти. Пусть глухо наливаются они Смертельной четверговою отравой, Злочерную листву клеймят огни Пред падью отраженной и лукавой. Сама ведь ты судьбы хотела сей, Глаголы берегла для переписки С архангелами, вот и лицезрей, Как ищут Вии нас и Василиски. Блаженные не ведают о том, Морочны сколь посмертные лобзанья, Над басмовым твоим успенным ртом Не вздох парит, но призрак истязанья. Нам в гребневой сурьме не возлежать, Быть может, за распятие мечтами Позволит Бог, прощаясь, руки сжать Кровавобелоснежными перстами.

Баст святая, какая ж это эйфория, общаться с человеком, который оказался действительно тем, кем представился... И который реально рад тебе. И готов отдавать тебе очень важное — своё время и внимание. Как же хорошо. Чертовски хорошо.

[b] Яков Есепкин Порфировые сильфиды [/b] Помимо снега, врезанного в рунь, Помимо вод небесного прилива Ничто здесь не сохранно, вновь июнь Поманит вечность роскошью порыва. Весна, весна, легко тебе гореть Над куполами, в мороке простора, Сердец еще нетронутую треть Клеймить сусальным золотом собора. Иные в небесах мечты парят, Другая юность в нети улетает, Висячие сады пускай дарят Листы ей, кои Цинтия читает. А мы пойдем по темным царствиям Скитаться, по истерзанным равнинам, Юродно бить поклоны остриям Крестов и звезд, опущенных раввинам. Как в жертвенники Пирра, в тьмы корвет, Вонзятся в купол славы снеговеи, И новых поколений палый цвет Окрасит кровью вербные аллеи. Пойдем, нас в этом сумрачном лесу, Какой теперь зовется Циминийским, Ждут фурии чурные, донесу К читателю, ристалищем боснийским, Скандалом в государственных кругах, Затмивших круги дантовского ада Иль сменой фаворитов на бегах У Фрэнсиса, а то (веков награда) Известием из Рима о суде Над орденом невольных тамплиеров, Точней, об оправданьи их, нигде Святее нет суда для землемеров И каменщиков тайных, славы лож Масонских не ронявших без причины, Чем в славном Ватикане, надо все ж Сужденье прояснить, зане личины Иные и известных помрачней Терзают без того воображенье Читательское, треба наших дней Порой такое голоса луженье, Уныло вопиющего в нощи Пустой и беспросветной заявляет, Картин (их в каталогах не ищи) Мистических такое выделяет Порой средоточенье, что ей-ей, Уместней разобраться в апокрифах Времен средневековых иль полей Элизиумных, рдеющих о грифах, Слетающихся тучах воронья, Посланников аидовского царства И вестников его, еще жнивья, Винцентом печатленного, дикарства Засеявших, итак, скорей туда, Читатель дорогой, где нас черемы Извечно ждали, где с огнем следа Не сыщешь человеческого, темы Рассказа не меняя, устремим Свои благие тени, а собранье Прекраснейшее буде утомим, Тотчас замолкнем, скопище баранье, Увы, предолго зреть нам довелось, Пергаменты козлиные и рожи С рогами извитыми (извилось В них вервие само, которым ложи Патиновые с ангельских времен Опутывали слабых или сильных Мирвольным духом, их синедрион Достойно в описаниях сервильных Оценивал), те роги и самих Носителей отличий адоемных Сейчас еще я вижу, теми их Числом нельзя уменьшить, из проемных Глядят себе отверстий, а двери Захлопнуть не могу я, чрез сокрытья, Чрез стены лезть начнутся и, смотри, Пролезут мраморные перекрытья, Пускай уж лучше рядом усидят, Их жаловать не нужно, а восковье Сих масок зримо, пьют ли и ядят, Морочное сиих средневековье Мы сами проходили, днесь призрак За призраком эпохи синодальной Глядит и наблюдает, рыбий зрак Из Таврии какой-нибудь миндальной Мерцал и мне, а ныне средь иных Собраний забывая гримы эти, Грозящие ристалищ неземных Ложию оскорбить святые нети, Я истинно ликую, пусть оне, Адские переидя середины, Калятся на божественном огне, В червице мелованные блядины Теряют перманенты, восковой Маскир свой чуроносный расточают, Оскал доселе беломеловой Сочернивая, внове изучают Рифмованного слова благодать, Дивятся, елико сие возможно В сиреневых архивах пропадать, Удваивать и множить осторожно Искусственный путрамент, картотек Гофрированных кукол восхищенью Честному наущать, библиотек Избранниц к достохвальному ученью Вести и подвигать, и зреть еще, Как в томы эти Герберт Аврилакский Глядит с архивниц, паки горячо Сирени выдыхает, огонь флаккский ...

Первым, что я почувствовал, была боль. Тупая боль в затылке, как будто по голове ударили чем-то тяжёлым. Потом я понял, что лежу в не очень удобном положении — на боку со скрученными за спиной руками. Осторожно пошевелил пальцами, ощутил кожей обматывающий запястья скотч. Попытался сесть, но не смог — лодыжки тоже были скручены, настолько крепко, что это даже было немного больно. -Лежи спокойно, — раздался голос. Я попытался повертеть головой, чтобы увидеть говорящего, но движение отозвалось вспышкой боли где-то в глубине мозга, с губ непроизвольно сорвался тихий стон. — Что происходит? — полушёпотом спросил я. — Неужели у тебя от падения отбило память? — Вроде нет… — я закрыл глаза и усилием воли вызвал картину. Что было? Да вроде ничего. Стоял на кухне, разогревал обед, услышал какой-то шорох, но не успел обернуться — а потом боль в шее и темнота. Больше ничего. Захотел потрогать шею, но скотч не позволил даже приподнять руку. — Плита… — Я выключила, не беспокойся за это. Это глупо. Я прихожу в себя связанный и спрашиваю про плиту. Хорошо головой ударился, однако… Разве не нужно по идее звать на помощь? Хотя какой смысл, в доме я один, а соседи далековато живут, не услышат. — Я…ты кто? — слова никак не хотели складываться в связные предложения. — Ммм…а по голосу узнать? — Башка трещит, не могу… — Ну ладно… — меня приподняли и перевернули. — Я…Яна??? Что ты здесь делаешь??? Ничего не понимаю. Это она меня нашла тут, или она же вырубила меня и связала? — Сейчас стою да на тебя смотрю, — ответила она. — Это ты всё это сделала? — Да. Я не нашёлся, что ответить. Страх подкатил к горлу. Я рывком попытался встать, у меня это почти вышло, но в следующую секунду удар встретил меня в лицо. Удар не был сильным, но достаточным, чтобы я снова откинулся на край дивана. — Спокойно лежи, — холодно сказала Яна. — А то хуже будет. — Ты… — дыхание перехватывало, и каждое слово давалось мне с трудом. — Как ты меня вырубила? — Элементарно, — она подкинула мобильник и поймала его. — Электрошокер. И по виду не отличишь от телефона… — А как ты зашла в дом? Закрыто же! (Ну не могла же она перелезть через двухметровый забор, или всё-таки?) — Тоже очень просто, — что-то блеснуло серебром у неё в руке. — Наматываем фольгу на шпильку и вперёд. Если замок простой и руки растут откуда надо — несложно будет. Я почувствовал, как капелька холодного пота скатывается по лбу и щекочет ухо. И одновременно я начинал дрожать. Что происходит? И что со мной будет? Почему я ничего не могу сделать? — Что…что тебе от меня нужно? Её лицо неожиданно смягчилось. — Не знаю. — Не знаешь??? Ты вырубаешь меня, связываешь, а потом говоришь, что не знаешь, зачем это делаешь??? — Нет, я не знаю. Я глубоко вздохнул. Успокойся, Даня. Успокойся. Надо взять ситуацию в свои руки. — Может тогда развяжешь меня, — я старался говорить как можно спокойнее и дружелюбнее, но голос всё равно дрожал, — и мы забудем про всё это? — Нет, — сжала губы Яна. — Но почему? — Должно же быть хоть что-то в этом… Я закусил губу. Как я ни пытался успокоиться, меня трясло. Ещё и зарыдать тут на месте не хватало. — И что же ты будешь делать? Она села рядом со мной, опёрлась локтем мне на грудь, другой рукой погладила по щеке, всё время грустно улыбаясь. — Этого я тоже не знаю. — Ну как же так, Яна? — А у тебя разве никогда так не бывало, что тебе чего-то хочется, а объяснить зачем не можешь? Я промолчал. — Вот у меня сейчас так. У Яны глаза непонятного цвета. И серого оттенок, и карего, и зелёного. И зрачки разные. Неужели...

[b]Яков Есепкин Оцветники Сеннаара [/b] Солиственное золото веков, Публичку в термоядерном просторе Лелея, от готических оков Замковые цари избавят вскоре. Опять присобираются без век Святые мертвецы в топазных залах, Чтоб глиняные куклы картотек Сыграли на мелованных кимвалах. Земли варварской чудный Парфенон Возносится вне города и мира, И терем кафкианский отражен На цинковой доске его эфира. Давай, Вергилий, адницы свое Оставим на короткое мгновенье, Гранатовое может остие Мерцать еще без нас, отдохновенье Даруется носителям огней Басмовых в темном аде, чаровницы Прекрасные ристалище теней, Смотри, внимают, ведемы червницы Свитые наспех бросили, глядят Ревнительно сюда, а наши дивы И ждут лишь, не пиют и не ядят, Их царские осанки горделивы, Ланиты, мелом красным упиясь, Возвышенно горят, они внимают Собранье, над которым, превиясь Легко, струится нега, поднимают Ее наверх воздушные столпы, Туда, туда, к вершине коллонады, А ниже книгочейные толпы Всеправят бал, такие променады На благо им бывают, но редки Замысленно они, век на три делим, Число времен имеем, велики Меж встречами разрывы, туне целим Высоко мы, небесные лета Иное принимают исчисленье, Мишени бьются низкие, тщета, Соломон, вкруг, суетность, но томленье Сейчас не помнить время, царичей Урочно ждут царевны меловые, Им бал не в радость будет, сих парчей Червонных и желтых еще живые Не видели, а те сидят и вниз Точат о неге бархатные взоры, В парче и злате глиняном, каприз Играй быстрей, Никколо, разговоры Сейчас не нужны дивам и теням Благим, в сиренях книжные гурманы Резвятся пусть, восковым огоням, Сопирникам чудеснейшим романы За яством пересказывают, их, Не всех едва, в миру любили этом, Теперь, узри, в сплетеньях дорогих Свечные фолианты, силуэтом Здесь каждый узнаваем, разве мы Любви земных царевен белоликих Не ведали еще, хотя сурьмы Свечные присно в чаяньях великих Сребрили взором, битые персты, Гвоздимые иродами, претляли Червным тем воском, благость нищеты Узнав, на звук один определяли, Где истинности голос, где лишь хор Черемный, посмотри, оне толкуют О нас еще, те ведемы, их ор Я слышу и чего ж теперь взыскуют, Червницы с ними, серебро свое Мы ходом крестным Господу принесли, Гранатовое тлится остие Под нами, только бдят царевны, если Сейчас мы не явимся, в ады к нам Направятся они, я верю, девы Прелестные, рядитесь, дивным снам Таинства доверяйте, были где вы Не важно, коль теперь нас дождались, Встречайте мертвых царичей желанных, Эфирных мужей, десно пресеклись Очницы наши, взоров долгожданных Огни красой немирною своей Нимало не щадите, но взирайте На музами избранных сыновей И доченек мертвых преубирайте Лишь мелом красным, златом и сурьмой, Их северные песни с вами будут, Алкать иного суе, но чумой Тлеенья встречу эту не избудут.

И сверлят, сверлят, сверлят... Под ногами мокро и скользко, пяти метров нельзя пройти, не промочив ноги. А я...улыбаюсь. Весна, чёрт побери. И есть люди, способные подарить мне улыбку. Разве не прекрасно? Моя двадцатая весна. Выхожу на улицу, и оглушает безумный воробьиный гвалт, достаёшь телефон из кармана, а там смс от тебя. Ветер, это третья весна с тобой, хоть ты и далеко. Жизнь продолжается.

Хоронят детей, обычных детей Убивают детей ни за что, просто так Приходит отец и видит дитя Который погиб ни за что За что бьют детей ведь они не причем Когда же пройдут эти хмурые дни Когда прекратятся убийства детей? Ведь всем чем живут, дорожат матеря Это дитя их дитя Ведь такие мучения хоронить матерям Любимых и просто желанных детей Когда же все это пройдет и придет спокойно жизнь у дитя? Когда прекратятся убийства детей?

[b]Яков Есепкин Оцветники Сеннаара[/b] Отпустит Боже черные грехи, Заплачет над убитыми Георгий, И кровь сию архангелы в мехи Сольют и сохранят для темных оргий. А что еще привратникам хранить, Великие святыни источились, Жемчужную путраментную нить Востянуть за Аид и не потщились. Есть ангельскому бдению предел, Нельзя его минуть в земные сроки, Уйдем скорее, Марио, от дел Иль вспомним византийские уроки. Не стоят мессы наши времена, Что десным это мелкое коварство, Мы кровию святили имена, Чтоб прочились державие и царство. Но тщетен героический пример, Когда серебро с остиев лиется И вычурные замки у химер В плену, и див тристия чурно вьется. Звучит еще пленительный мотив, А музы нарицательными стали, Нецарственный теперь инфенитив, Мистерий уморительны детали. И как бы новый Чосер превоспел Терцийские левконии и астры, Штиль готикский давно оторопел, Вертятся вкруг какие-то пилястры. Нельзя, увы, гекзаметры слагать, Певцы ночные патиной оделись, Божественный глагол изнемогать Устал и флики нынче согляделись. Скабрезно вышел бастровый графит, Хватилось разве суего витийства, Дает обеты веры неофит И туне клясть кабалы византийства. Смешно им потакать, смешно и речь, Лишь можно избежать реминисценций, Аромы экстатичные сберечь В черемуховых сумраках каденций. Точат весной строфические тьмы, Крысиные певцам внимают ушки, Диавольской басмовой тесемы Достало на пошейные задушки. Герои где —— в земле они сырой, Выходят на панели даже вдовы, Когда бессмертье гонят через строй И меряют холстинные обновы. Подтечные их складки тяжелы, Жалки и подаянья даровые, Но смертники содвинули столы И мелом обвели багрец на вые. Еще настанет время пировать, Чудесные тогда преображенья Отметим, суе венчики срывать Чермам с пиитов, чтящих пораженья. Иного быть не может, велики На требницах славянских эшафоты, Пускай хотя узрят духовники, По ком точились красные киоты. По ком рыдали серебром в миру Венчанные изнеженные дивы, Их слезы вечно сернистую мглу Точить должны, где резвятся Годивы. Там пышные летают в небесех Горящие слепые махаоны, Приветствуют блаженствующих сех, Записанных церковными в рахмоны. Летиция, я буду меж теней Ущербных, ты легко меня узнаешь, Серебра и порфировых огней В адницах мало, их ли обминаешь. Равенствовать сейчас одним царям И будем, ждут пускай своих надежей Успенные когорты, к алтарям Бредя за неким аспидным вельможей. Секрет великий мне открыл гонец Стенающий и нет ему равенства, Здесь храмом полагается венец, А там смешны обманы духовенства. Есть ад, адница, нет и чистеца Возалканного, макового рая, Обман такой алмазнее венца, Неживы мы, одесно умирая. Лишь адники вершат свой приговор, За ними князь сапфировый играет Судьбами — и окончен разговор, Святой урочно втуне умирает. Столпы александрийские теперь Позорнее холопских распинаний, И огненный еще троится зверь, И время не пришло воспоминаний. Нас вспомнят поименно, во холстах Подставят наши лбы под поцелуи, И пусть горят на ангельских перстах Невинной крови стонущие струи.

сегодня он сказал: этот год мы могли бы прожить вместе

[b]Яков Есепкин Фессалоникские оратории[/b] Кто к небу кубки славы поднимал, Повержен, твердь усеяли шеломы, И латы лишь воитель не снимал, Срастивший снегом наши переломы. Печальна ль участь мертвых вояров, Благих любимцев неба молодого, Успенных ныне, бязевый покров С себя еще не снявших, от второго Пришествия свободных и вполне Владеющих и памятью, и зреньем, Державной воли пленников, зане Рекрутами их видели, смиреньем Довольные честным, временщики У власти, а молчащие витии Обман благословили и полки Леглись, смертозовущие литии Давно звучали в царствиях теней, Живых и мертвых львов теперь забыли, Чреды их ангелами вдоль огней Понтонных нощно выведены были В парафии святые, елико Не имут сраму чести и таланта Невольники мертвые, велико Труждание их даже для атланта, Готового небесности держать, Смущая тьмы пигмеев немородных, Хотя со львами вместе ублажать Не стал и он бы слух жалкоугодных Друзей коварных правящих семейств, Царских фамилий спутников лукавых, Властей всепредержащих, фарисейств Затронных охранителей неправых, О них лишь потому упомянуть Пришлось, что были парии воспеты Сие, могли при случае блеснуть Известностью семейства, а поэты Времен своих, вхождение во власть Иль связи с ней считавшие за марку Избранничества, пели им восласть Пустые дифирамбы и подарку Такому были обе стороны И рады, и премного благодарны, Одни таили мерзости вины, Другие оставались небездарны, А тождество подобное всегда В истории находит примененье, Не стоит, впрочем, нашего труда И времени прозрачное сомненье Готовность благородно разрешить, Иные, те ли правы ли, не правы, Не нам теперь суды еще вершить, А здесь опять найдутся костоправы, Какие ложи вправят остия, Костыль ей экстатический подставят, Иди себе и вижди, а семья Помазанная, если не избавят Ее от злолукавых этих свор Урок и обстоятельства, до гроба Крест связей тех и будет несть, в фавор Чертей вводя, чарующая злоба Их может главы царские вскружить, Безумье выдать за пассионарность, И как оборотней сиих изжить Не ведает порою ни бездарность, Ни истины оправдывавший жрец, Ни вечности заложник посвященный И с милостию царскою борец, И знанием напрасным удрученный Философ, чья утешная рука Бумажные турецкие гамбиты Легко тасует, царства и века Мешая меж собой, одною квиты Ошибкою оне, пугать ли им Хоть легкостью такой необычайной Царских сирен, о том не говорим, Сказать еще, по прихоти случайной, А, может, по умыслу, но иных И более достойных вспоминаний Извечных парвеню и неземных Скитальцев, и творителей стенаний, Кошмарных восстенаний мастериц (Держать их на заметке нужно вечно), В свиней, черных изменою цариц, Спокойно обращавших, бесконечно Сих париев не будем исчислять, Но скажем, их в истории и теней Скользящих не осталось, выселять, Гляди, из рая некого, от сеней Шафрановых и терпкостью своей Лишь с винами бургундскими сравнимых, Лиется, Марсий, свежесть и, ей-ей, Еще псаломов, Господом ревнимых, Мы сложим звуки дивные, в одну Визитницу прелестно их составим, Камены зря несносную цену Побить стремились, буде не убавим Теперь ее, одне лишь небеса Внимать способны будут псалмопенье, Еще мертвые наши голоса Услышит не подвальное склепенье, А небо, хорошо иль ничего О мертвых и нагих, и об убитых И ведемами проклятых, того, Что зреть далось в терниями совитых Червовых кущах нам, не перенесть Вчерашним и грядущим небоборцам, Варварские музеи аще есть На свете этом, резвым с...

Мой вокзал — место встреч, расставаний. Поезда, поезда, электрички… Место слез, моих слез и мечтаний. Здесь не люди — погасшие спички. Мой вокзал — для души спасенье. Я живу, когда нет тебя рядом. Мы друг другу давно мученье. Жесткий стул, тишина, как ни странно… После ссор и твоих извинений, (К ним привыкнуть не так уж и сложно) Мой вокзал, без всяких сомнений, Тихий замок, в котором надежно. Этой ночью здесь так спокойно… Ты и злость твоя, к счастью, дома. Успокоюсь и сяду тихонько, Жесткий стул, тишина снова. Мне бы просто с тобой расстаться, Но куда я пойду? Все так сложно… Умоляешь с тобой остаться, Но с тобой уже быть невозможно. Мой вокзал — для души утешенье. Здесь таких как я немало. Каждый в нем находит спасенье. Жесткий стул, тишина — все, что надо.

Странно осознавать через полгода разрыва отношений с человеком и равнодушия к нему то, что ты начал его ненавидеть. И что особенно занятно, причина ненависти чётко осознаётся именно сейчас. А ведь полгода назад я ненавидеть просто не умела. "Благодарность" тому человеку — научил.

[b]Яков Есепкин Фессалоникские оратории[/b] Лазерная гравировка I Я душу придаю карандашу, Его шестилопаточную спину Терзаю. Ослепленные машины Отходят. Думал, это опишу. Примерно так. Четыре пары рук, Брезент, напоминающий объятья, И лиц эмаль, и в очесах испуг, Поскольку люди с листьями не братья. Всё фуги лакримозные звучат, Хоронят отроков благожеланных, Мизинцами по клавишам стучат, Обслужники, с земель обетованных Лишь кадиши лиются и тоска, Снедавшая отравленных царевен, Опять боговозвестно высока, А тристии гербовник чернодревен. Любовь моя, прощай и не грусти О юности высокой, эти строфы Тебе одной готовились, почти Успение их близу Гологофы У бостонских парадников и дочь Свою, мою ли правды не избави, Я счастие искал, пустая ночь Вкруг Царствия, поет о чем-то равви. Мы ангелам равенствовали там, Где ныне бдят костлявые уродцы И тянутся к шафрановым листам, И ждут, когда очнутся богородцы. Что мертвых кармным тернием венчать, Венечие их мраморы сокрушит, Сколь некому ко Господу кричать, Пусть нощь хотя рыдания не глушит. Во здравие, во имя сатаны Алкеи препарируют стихии. Молчанием ягнят окружены Останки невоскресшего мессии. Но тьма подвластна свету, смерть природы Есть смерти отрицанье. Словно оды, Где тризну правят, яко божество, Стоят кусты пред нами. Естество, Состав их будет жить, и шелест крови Разбудит бытие в сакральном слове. II А кто глаголет нынче, посмотри, Друг Фауст, разве милые плутовки Из царевой обслуги, словари Давно пылятся туне, заготовки Порфировых тезаурисов тще Горят в червленой требе, не берутся Хоть слово молвить знавшие, свече Витийской стать и не куда, сотрутся Тотчас огонем басмовых теней Образницы, точеные виньеты Исчезнут на муаре, а огней Заздравных боле нет, куда сонеты, Скажи, теперь Уильяму нести, Каких желать от камен упований, Подсвечники желтушные тлести Устали нощно, будет и названий Искать благих на рыночных торгах, Звать культовыми юных графоманов Пусть могут их пифии, о слогах Небесных не ищи уже романов, Письмо закончил Майринк, а propo Ему Толстой и Грин еще вторили, Шучу, шучу, а мрачный Белькампо, Чем классиков он хуже, говорили Всегда лишь с ангелочками певцы Бессмертия, здесь возраст не помеха Для творческого бденья, образцы Зиждительства такого и успеха Сиреневых архивниц череда Верительно хранит, хоть Иоганна Возьми к примеру, где его года, Убельные висковия, слоганна Трагедия была в закате дней, Твоим какую люди называют Известным всуе именем, ясней Сказать, камены благо обрывают Реченье на полслове лишь засим, Когда урочно молвить нет причины, Условий, либо хроноса, гасим Скорее свечки наши, мертвечины, Прости мне слово низкое сие, Я чувствую присутственную близость, Гранатовое рядом остие, Но Коре не урочествует низость И значит к здравной свечнице теклись За речью нашей битые черемы, Их ад прощать не будет, отреклись Небожные креста, палят суремы Сребряные и червные всё зря, Сыночков, дочек, царичей закланных Юродно поминают, алтаря Прейти нельзя сиим, обетованных Земель узреть, всегда они легки На Божием и ангельском помине, Обманем пустотелых, высоки Для них в миру мы были, разве ныне Уменьшились фигурами, так вот, Огней финифть когда сточилась низко, Видна едва, порфировый киот Я вновь открою с образами, близко, Далече ли те ведьмы, нам они Теперь мешать не станут, поелику Вослед их роям адские огни Летят и шелем значат, будет лику Святому есть угроза, ...

[b]Яков Есепкин Антикварные пировые Вифании [/b] Пространство, ниспадающее к Летам, Шагренью зацветает колдовской, Пугая небодержцев, по приметам Зиждится на хаоснице покой. Иголок стог, спрессованный тепла Янтарным утюгом, цветы и осы, И клеверная готика села Горят, багря небесные откосы. Горит сие вольготно, а и мы Недавно хорошо еще горели, Свои жизнеприходные псалмы Пеяли ангелочкам, в акварели Рельефные порфировая мгла Сливалась, паки розовое масло Текло на те образницы, игла Стрибога колченогого (не гасло Тогда светило вечное, в нощи Пылалось, денно благость расточало, Сейчас квадриги эти не ищи, Мой спутник, светодарное начало Приблизилось к ущербному витку И Ра уже не помнит колесницы, О том великолепии реку Едва не машинально, чаровницы Альфические голову кружат, Кому б они ее не закружили, Пути неклеверные прележат Далече, звездочеты ворожили Нам ранее хожденческий удел, Поэтому благое приближенье К фернальному источнику, от дел Божественных далекому, круженье Оправдывает, впрочем, утаим Реченье потаенное и думы, Пока о тех образницах стоим, А прочие алкают нас) из сумы Небесной возникала иль иной Пригодный к рисовательству источник, Пейзаж цветился краской неземной, Менялись боги славские, цветочник Винценту нагонявший воронья Скопища лепотой своей манящей, Франсиско, Босха зревший, остия Чурные простирал и настоящей Временности дарил полет цветов, Задача живописцев упрощалась, Любой натюрморт вечности готов Служить был, мертвой ауры вмещалась Колонница в бумажной ободок, В папирусы и глину, в мрамор бледный, Герой, сюда он больше не ездок, Москвы чопорной взор и разум бедный Любил здесь утешать, поздней других Ревнителей высокого искусства И балов парвеню за дорогих Гостей держали музы, трепет чувства Столь дивным быть умеет, что порой Плоды классификации превратны, Тогда бессмертье красочной игрой Художник подменяет, многократны Примеры искушений таковых, Уж лучше свято веровать в обманность Словесности, амфор музыковых, Таящих в неге звучности лишь странность, Какую верить алгеброй прямой Нельзя никак, ацтеки иль шумеры Скорей дадут гармонии седьмой Бетховенской симфоньи, где размеры Верховною блистают красотой И грозностью небесной вдохновляют, Разгадку музоведам, запятой От смерти жизнь фривольно отделяют Камен миссионеры, о холстах, Скульптуре, изысках архитектурных И вовсе говорить смешно, в местах Надмирных, скажем проще, верхотурных Считают их условною средой, Обиделся б немало Иероним, С ним иже, но коварною рудой Полнятся арсеналы, а синоним Творенья чаще ложности посыл Являет, сокровенности барьеры Легко берут демоны, Азраил, Чурные Азазели и химеры, Ну кто не любит мучить молодых Наперсников созвучий и палитры, Игры азартной баловней седых, Даруют им черемники и митры Престольные (понтифики, расчет Ведите новых эр католицизма), И царские тиары, не сечет Главы повинной меч, но классицизма, Барочности иль готики сынов Достойных, чтобы узреть своевольство, Готовы много дать сии, не нов Такой сценарий творчества, довольство Предложено когда, духовники Эфирных аонид и замечают По прихоти, бывает, высоки Мишени, их со звездами вращают Чермы и тролли, демоны одне, Сколь ангелы оплаканные туне Искать влачатся в призрачном огне Товарищей успенных, а коммуне Художнической низкий экземпляр Какого-то лихого фарисейства Наследовать приходится, маляр Адничный мог бы этого лицейства Бежать вернее, цели в небесах Тепе...

Иногда мне кажется, что я невольно изменяю жизнь очень многих,окружающих меня, людей...какое "низменное тщеславие" кто-то скажет,но нет, я это делаю из-за нелогичности, а точнее в абсурдность происходящего. И эта моя спонтанная небрежность пугает меня, ибо мне кажется,что сие происходит не по моей воле...

Вот, интересно, начинаешь что-нибудь исследовать,это затягивает, как водоворот; все новые и новые грани других наук, как шестеренки толкают тебя к пониманию,к открытию...и вот оно приоткрывается,Б-А-АЦ!прямо в лоб-да такой степени простое!!!И уже готова бежать и рассказывать о нем-заболеваешь — и отнимается голос —это что предупреждение?НО ПОЧЕМУ?

хотите, я вам почитаю?.. 22 марта — 1 апреля 2012 г. — Фрау Юлия в северной столице. следите за событиями. будет весело и стихотворно 24.03. — в 19.00 фест "Рок с периферии" в клубе Манхэттен, Реки Фонтанки наб.,90. читаю как спец.гость между выступлениями. вход 250р. 27.03. — в 19.00 TV-Поэзия в Рок-кафе, Пионерская ул., 32.мой перфоманс в первом акте третьим номером. вход свободный. 30.03. — в 19.00 вечер женского рок-вокала в barcode bar, Московский пр.10/12, конкурс питерских женских рок-групп, я после первого акта читаю, будет пара песен на мои тексты. во втором акте гр.Теория. вход 250р. подробности —--> http://vk.com/vesna_v_pitere (изображение)

За многие дни, недели, плавно перетекающие в месяцы, нахождения дома, в основном, я еще более многое пересмотрел и переосмыслил. Уж не знаю, как к нижесказанному отнесется современная молодежь. Мир меняется круглые сутки. 24 часа 7 дней в неделю. Каждую минуту, каждую секунду, каждый час происходит что-то незабываемое. Окружающее меняется со скоростью света и звука. Ничто не стоит на месте. Сегодня одно, а завтра другое. Никогда не скажешь, что ждет в тот или иной момент времени. Одно событие сменяется другим, потом третьим и так далее. Так же происходит и с модой, музыкой, манерами поведения, общения, разговора, вкусами человека. Если проследить как менялись всевозможные направления, диктующие соду и стиль, то замечаем, что за последние 15-20 лет их сменилось по меньшей мере с десяток. И прогресс не стоит на месте. Вернее деградация. Нынешняя мода это скорее анти мода, которая, посути, является ничем иным как самой натуральной модой. «Быть никак все». Это слова потеряли свой смысл, когда все стараются быть «никак все». Все стараются как можно сильнее унизить и оскорбить друг друга. Это модно. Модно сутками сидеть в интернете и писать, да какой писать, скорее копировать друг у друга всякие выражения и цитаты к себе на страницу. Но как же тогда быть тем, у кого сие занятие является увлечением с детства? Сейчас подобных людей принято называть «ванилька» или «тупая пизда». Пардон, господа, какое вам дело до чужих вкусов? Если же человек следует моде или просто одевается, ведет себя, говорит так, как ему нравится это не повод приравнивать его к чему-либо. Это все равно что назвать монашку готом. Она же носит черное! Да, я не спорю, что на фоне нового увлечения всегда есть стадо без мозгов, но господа, если приглядеться, то даже среди стада можно найти тех, кто идет сам по себе. Да, современное поколение это нечто непонятно-неясное, старающееся как можно сильнее показать свою обычную необычность. Сейчас в моде чрезмерная грубость, независимость, красивая жизнь. Но смотрится это отвратительно. Жалкое подобие мечты. Дети, школьники 13-16 лет, начинают курить, бухать и трахаться направо и налево, считая, что это круто. Дети, это противно со стороны смотрится. И сейчас, чититая это, любая школьница либо уже кроет меня матюками, любо соглашается, говоря, что она не такая. Если ты действительно не такая и имеешь на плечах голову, то это похвально. Так держать. Странно смотреть на то, как одни обсирают других, причем и те и другие не отличаются ничем. Но каждая сторона считает себя личностью и уникальным во всех отношениях. А что для вас вообще личность? Что вы сделали для того, чтобы вас считали личностью? Чтобы вы могли прямо сказать: «Я — Личность!» Кроме того что в 12-13 лет бухать, наркоманить и валяться где попало некоторые не сделали ничего. Это модно. Может, я чего-то не понимаю в людях, но «поколение засрать всех» — это сейчас как нельзя актуально. Настрой крайне негативный. В 15 лет потеряно у человека все. Да в 15 жизнь только начинается. Вечно недовольные жизнью. Все плохо, все вокруг козлы, никто не любит и не понимает. И не поймет, дорогие мои. Лучше вас самих вас никто не поймет. Никто. Все плохо и нет друзей — жизнь кончена. Надо сесть и с сигаретой и алкоголем или кофе и депрессовать, жалея себя. Да, пожалуй день или два можно, ну неделю максимум. Этого вполне достаточно, чтобы с нуля перебрать всю свою жизнь. Погрустить и понять, что делать дальше. Человек, неужели ты такой слабый? А кажешься намного выносливей. Или это модно? Модно быть размазней? Причем независимо от пола и возраст...