Что не был он злодеем никогда.

Пожалуй, уж давно должны сие все знать,

Но предпочту ещё раз вам сказать.

Итак! Да, жутко-холоден он был,

Но тем не только «жертв» своих — себя сгубил!

Подобны блеску гладкой стали,

Глаза его веселия не знали.

Гонимый страстию противоречий,

С рассудком (да и с сердцем) спор он вёл извечный,

Пока печальный вестник памяти жестокой

Не разорвёт в душе раны глубокой...

Он ничего и никогда не забывал,

Да. От того ещё сильней страдал.

Себе позволю высказать сужденье,

Что лишь за это — он уже достоин снисхожденья.

Власть и любовь, привязанность, — вошли в привычку,

Увы! Он весь сгорел дотла, как спичка,

Ведь слишком многое в обществе узнал,

Да и почти везде одну слепую ложь встречал.

Безумствовать он больше не способен;

Все ваши хитрости пред ним, как на ладони...

Чего ж хотите вы? Какой же доброты

Ждёшь от него, о свет, коль недостоин её ты?

«Увидев» на лице его пороки,

Вы предрекали проявленья их. Жестоко!

Чего хотели — то и получили вы,

Честны последствия злословящей молвы!

Он был готов любить весь мир. Никто

Порывов тех не понял — вот итог...

За что ж судить того, кто чувства скрыл,

Страшась насмешек, в сердце их похоронил?..

Не станем отрицать известный факт,

Что каждый сам себе и друг, и враг...

Но не уйдём, пожалуй, и о светлой мысли,

Что общество на нас влияет сильно. Dixi.

Открытым лишь один вопрос остался, вовсе непростой:

Кто ж он таков — игрок, судья, герой?..