Маруська — Короткая история Николая Девушкина

Светят мне в лицо моё,

А за небом тёмно-синим гонится медведь.

Будет и у нас с тобой, что припомнить той порой

Когда, милая моя, мы начнём стареть". (1)

Николай Девушкин аж прищёлкнул языком и вдохновенно уставился в потолок. Муза сегодня явно была в хорошем настроении... Редактор медленно перевёл взгляд ниже, скользнув им по стенам и своему офисному креслу. Вместе с видневшимся из окна фрагментом летнего неба они составляли весьма гармоничное сине-голубое цветовое сочетание. Радостно хлопнув себя по лбу, Николай Эдуардович быстро извлёк из-под кучи бумаг лежавший на столе телефон и написал новую SMS:

"В синем офисе я вспоминаю твои волосы". (2)

Он действительно живо представил пушистую волну крупных кудрей... Мечтательно улыбнулся и отправил своё сообщение на заветный номер их обладательницы.

Резко зазвонил рабочий телефон.

— Я слушаю, — очень вежливо отозвался Девушкин, поправляя очки. В трубке захлёбывался собственной скоростью голос Ники, ближайшей помощницы главреда Тамары Кирилловны:

— Николай Эдуардович, где делись два диктофона?!

Девушкин честно вспоминал. После взятого им позавчера интервью сия собственность редакции на Казанской улице была передана им коллеге по имени Герман, со строгим наказом вернуть на место, о чём Николай и поведал.

— Почему они тогда пропали? — закипятилась Ника, — Если что, их стоимость вычтется из вашей заработной платы, так и знайте.

Редактор вздохнул и пожал плечами:

— Поинтересуйтесь у Германа Алексеевича.

— Может быть, — зловеще пообещала вредная Ника и яростно бросила трубку.

Девушкин чуть поморщился от оставшегося неприятного осадка. Не станет он утруждать себя бессмысленным занятием волнений и поисков. Либо у Германа диктофоны, либо попрощаться с ними пора навсегда. И только он успел подумать — дверка его крошечного кабинетика с характерным скрипом распахнулась, впуская белокурого молодого человека в яркой зелёной рубашке:

— Привет труженикам газетных листов!

— Привет, — сдержанно ответил Девушкин.

— А что происходит? Что не весел?

— Диктофоны у тебя? — вопросом ответил Николай.

Брови Германа взлетели, он расхохотался:

— Я ведь их... случайно домой забрал! Прихожу, начинаю доставать — и ничего не понимаю! Да ты не парься, я их главвреду отдал уже!

— Могли б и предупредить, Герман Алексеевич, — слегка улыбнулся редактор.

— За тем и шёл! — прощально махнув рукой, Герман покинул кабинет, — Удачного дня!

Девушкин покачал головой, включил ноут и зашёл в Интернет в надежде найти что-то увлекательное. Особо много достойной внимания информации не нашлось, но тихое щёлканье клавиш и поток текста захватили его помимо его воли. Отрезвляюще подействовал лишь очередной телефонный звонок. Опять пулемётом трещал командирский голос Ники:

— Николай Эдуардович! Немедленно зайдите к Тамаре Кирилловне! Она очень просила!

-Хорошо.

Девушкин закрыл все окна и в моментальной боеготовности двинулся к главреду по узкому светлому коридору. Кирилловна, полноватая женщина с неизменной химической завивкой, ждала его, нервно постукивая пальцами левой руки по правой и сверкая глазами.

— Здравствуйте! — патетически воскликнула она, едва Девушкин предстал пред ясны очи главного редактора, — На Конногвардейском бульваре есть небольшой музей русского поэта арабского происхождения Гада Хренкова.

Николай собирался по обыкновению невозмутимо выслушать традиционно следовавшее прямо за приветствием задание, но изо всех сил сдерживал смех.

-Поясню, — строгим металлическим голосом произнесла Тамара Кирилловна, любительница необычных имён и фамилий, — Это чисто арабское имя, в переводе означает "счастье". Не подумали родители. А с фамилией просто не повезло.

-Понимаю, — сочувственно обладатель поистине тургеневской фамилии, постоянно переносивший немало дружеских подкалываний.

— Сегодня этот музей отмечает пять лет со дня основания и сто лет со дня рождения сего малоизвестного деятеля культуры. Некоторые жители города против музея. Сегодня там будет проходить митинг. Отправляйтесь туда, узнайте причины недовольства и осветите ситуацию в статье.

— Задача ясна.

Отпущенный милостивым кивком, Николай покинул кабинет. Ещё не зная, как отнестись к музею и митингу, он начинал испытывать простое человеческое сочувствие к так неудачно названному поэту. "Интересно, что он написал?.."

Жара поминутно усиливалась, предупреждая о том, что осень в этом году выдастся по обыкновению сырой и довольно холодной. Выносить такое пекло не было никаких сил, и Николай скоро пришёл к решению купить мороженое. Несмотря на то, что особенно прославились и приобрели наибольшую популярность вафельные стаканчики с сливочным, он выбрал обыкновенный фруктовый лёд.

— Ягодный, пожалуйста.

Заплатив и получив из рук утомлённой солнцем продавщицы заветную холодную палочку, Девушкин быстро снял обёртку, бросил её в урну (как и положено жителю культурной столицы) и принялся за лакомство, обладавшее очень приятным вкусом. Вдруг почувствовав на себе какой-то по-детски завистливый и обиженный взгляд, обернулся. Коротко стриженый мужчина по виду изрядно старше Николая смотрел так на его мороженое, пока окончательно не скрылся в толпе.

— Странный дядя, — мысленно решил Девушкин, отгрызая ещё один красный ледяной кусочек, — В его глазах так и читалось "Я тоже хочу-у..." Очень странно, неужели нельзя достать мелочь и купить такое же? А вдруг... нет? Вдруг я приобрёл совершенно уникальный лёд, мало ли? Этому мороженому стоит посвятить элегию или балладу в юмористически-философском духе...

Николай Эдуардович тут же принялся подбирать первые строки, невидяще водя затуманенными вдохновением глазами по всему вокруг. Фруктовый лёд, ставший причиной такой отрешённости, уже был забыт, и вкусные красные капельки, оттаивая под слишком щедрым солнцем, весело опускались на асфальт и на пальцы Девушкина, лишь каким-то чудом не пачкая одежду. Сотрудник редакции не замечал творившегося безобразия, на полном автопилоте двигаясь к месту назначения и диспутируя с музой. Это легкомысленное крылатое создание ни с того ни с сего заупрямилось, отказавшись увеличивать утренние успехи.

Так он и добрался до музея. Полностью вернулся в реальность, опомнившись от гула голосов. Торопливо доел остатки злополучного льда, достал из кармана джинсов благоразумно взятый платок, тщательно вытер им липкие руки и огляделся по сторонам, прикидывая, с чего бы начать.

Вход в музейчик был торжественно обрамлён гирляндой из синих и красных воздушных шариков, на двери приклеили яркий плакат "100 лет нашему любимому поэту! 5 лет нам!". Чуть поодаль толпились, как быстро прикинул Николай Эдуардович, человек 50 с другими лозунгами на больших листах бумаги. "Долой асоциальные элементы!", "Россия — для русских!", "Надо прививать культуру, а не безвкусицу!" и даже "Спасём старинные дома!" — таков был разношёрстный набор сих восклицаний, изредка провозглашаемых митингующими ещё и вслух. Вдохнув поглубже, Девушкин приблизился к ним и начал работать:

— Здравствуйте, — первой жертвой он выбрал активную даже на вид пенсионерку с наиболее удивившим его плакатом о защите зданий.

— Здрасьте. Вы в музей, поди? — ехидно спросила та.

— Нет... То есть... Я из нашей городской газеты и интересуюсь причинами митинга, — Николай на всякий случай махнул перед опрашиваемой документом, подтверждающим принадлежность к редакции, затем приготовив блокнот с ручкой и диктофон, — Почему вы пришли выразить своё негодование... тем более с таким плакатом?

— А как же, а как же! — оживилась пенсионерка, — Когда они эту выставку устраивали, здание переделывать им понадобилось. А ему ж не меньше 150 лет! Реставрировать дом надо, не губить...

— Спасибо за ответ... Можно попросить вас представиться?

— Роза Васильевна Белосельская! — старушка гордо вскинула голову, — Семейное предание гласит, что мы из тех самых Белосельских-Белозерских!

— Очень интересно, — учтиво ответил Девушкин, улыбнулся и быстро скрылся в толпе, чтобы не стать вынужденным слушателем ещё каких-нибудь легенд рода.

Лысый человек с угрюмым лицом на тот же самый вопрос сердито пробубнил:

— Да, если хотите, можете считать меня нацистом! Но для меня неприемлемо заявленное происхождение этого Гада, — Девушкин с мгновение сомневался, имя здесь звучало или ругательство, — Русские поэты — Ломоносов, Пушкин, Фет, Апухтин...

— А как же африканские корни Пушкиных? — не удержался сотрудник редакции от довольно рискового вопроса.

— Там дальнее родство, а...

Затем последовала внушительная и почти научная лекция о генетике и народонаселении разных стран, от которой Девушкину было уже не отвертеться, настолько способным к агрессии выглядел интервьюируемый.

— Поэтому я против музея, — завершил, наконец, тот.

Облегчённо вздохнув и даже не спросив имени, Николай ринулся к другим протестующим. Все остальные ответы звучали примерно одинаково: "Мы не можем считать его поэтом, а его ненормальные творения — стихами!" Крайне озадаченный таковыми мнениями, Николай Эдуардович здраво решил выслушать противоположные мысли и прошёл в маленький музейчик вслед за кучкой молодых людей.

Первое, что поразило его — приятная прохлада, царившая в помещении. А если сюда заходят только ради спасения от жары?.. Печально, если так. Но всё возможно, тем более что в честь праздника вход бесплатный.

Для начала Девушкин решил ознакомиться с поэтом самостоятельно, затем уж задавать вопросы другим посетителям. Игнорируя их группку, возглавляемую словоохотливым гидом, только что начавшим повествование, он пошёл вдоль витрин.

В первой из них красовался портрет скандального, но при этом — парадокс! — не сверхзнаменитого литератора. Смуглое восточного типа лицо, седые волосы и брови, вызывающий взгляд блестящих чёрных, совсем молодых, глаз. Художнику вздумалось облачить его в роскошный халат из цветастого дорогого шёлка, а на голову нахлобучить тюбетейку.

"Автор — Алиса Хренкова, дочь поэта" — сообщала прикреплённая табличка.

— Талантливая семейка, — усмехнулся Николай, сфотографировав экспонат на телефон и шествуя дальше.

Помимо личных вещей поэта и различных письменных воспоминаний о нём, естественно, выставлялись стихи. Особенно заинтересовал Девушкина один автограф; похожий на арабские письмена почерк затейливо вился по пожелтевшему листку, складываясь в следующий текст:

"Под красного света лампы ночного фонаря стою в тусклых красках и ржу.

Вспоминаю ту, что поет простужено

И что-то рвется наружу.

С луж сходит аура новых крестовых сплетений.

Я, конечно, не прав.

Но вы хуже растений.

Отрубленная голова тоскливо ждет в морозильной камере.

Сейчас откроет глаза.

Ставлю рубль.

А вы сколько ставите?" (3)

— Да что здесь такого? — чуть ли не во весь голос воскликнул Николай. Все творения Гада Хренкова были написаны в таком стиле, кое-где автор не удерживался от нецензурного словца, но всё же... Может, дело в вечной проблеме отцов и детей? — осенило Девушкина. Для получения опровержения либо доказательств он перешёл к опросу посетителей празднующего музея.

— Знаете, — охотно поделилась впечатлениями какая-то девчонка, на вид ещё школьница, — Нас воспитывали на классике. Это, скорее всего, правильно, ничего не скажу против... Но сам метод... Нам подавали всё так, будто кроме классики ничего не имеет право на существование. Казалось, что какие-то другие направления — бред. Но я прочитала всего несколько строк поэта со столь эксцентричным именем, послушайте...

Девочка откашлялась: Моя паранойя

Живёт у меня за спиною.

И рушит,

И кружит,

И душит

Меня моя паранойя.

— Я поняла: это тоже искусство! Только другое. Он опередил своё время, несомненно. Но сейчас его строки — вполне допустимы! Моё мнение такое: современное творчество должно жить, а гнать его — значит, впадать в консерватизм и реакцию!

— Благодарю. Скажу по секрету: сам поддерживаю такую позицию, — заговорщически улыбнулся Николай Эдуардович и двинулся дальше.

В общем-то, все здесь говорили опять примерно одно и то же. Причём, как вовсе не трудно было проследить, именно молодёжь в основном составляла группу оценивших необычного поэта.

— Ахинея какая-то выходит, — пробормотал себе под нос Девушкин, едва ли не в десятый раз обходя музей, уже не останавливая взгляд ни на чём, — Это ж никак не повод для митинга. Чушь! Так где тогда разгадка?

— Я могу быть вам полезен? — раздался вслед за почти бесшумными шагами негромкий уверенный голос. Николай резко обернулся и увидел, что он принадлежит мужчине средних лет с гладко выбритым лицом.

— Не знаю... Понимаете, — сотрудник газеты уже просто хватался за последние соломинки, — Я не могу вывести для себя причины митинга...

— Ах, это... — с лёгким смешком перебил едва начатую фразу незнакомец, — Может, и поведаю вам кое-что. Только позвольте поинтересоваться — зачем?

— Я из газеты, — приободрился Девушкин, — И...

— Тогда всё ясно, — видимо, перебивание было привычкой его собеседника, — Очень рад, прессу мы у себя видели лишь пару раз, и вот вновь... Позвольте представиться — Владимир Хренков, правнук нашего поэта. Внук художницы, создавшей его портрет. Как понимаете, она настолько гордилась своей фамилией, что не пожелала её менять.

Девушкин не сдержал озадаченного "гм". Вопрос о фамилиях всегда был довольно больным для него, лишь в последние годы несколько утратив свою остроту. И тут услышать такое...

— Пройдём в мой кабинет, — радушно произнёс Владимир, — Я — директор музея, и исключительно поэтому позволил себе выкроить отдельный закуток из нашего небольшого помещения.

— Ага. Семейное дело, — отметил про себя Николай.

Закуток очень и очень напоминал его собственный "офис", отличаясь лишь цветовой гаммой (здесь преобладали оттенки бордового) и количеством кресел: сюда их влезло целых два.

— Чаю? — директор с готовностью потянулся к ютившемуся на столе чайнику.

— Спасибо, не нужно.

— Как хотите, — чуть разочарованно ответил Владимир и непринуждённо устроился в одном из кресел, — Пожалуй, начну своё повествование. Итак, молодой человек, причина митинга кроется в определённых суммах и звучных фамилиях, которые я не считаю нужным оглашать. Это небольшая, но оч-чень привлекательная площадь... Митинг — самое милое, чем нас выпроваживают. К тому же мы действительно учреждение довольно своеобразное, согласитесь... Все пять лет с музеем ведётся борьба. Не травили его только дихлофосом. Конечно, мало кто всё это знает. И учтите, — директор грозно выпрямился в кресле, перейдя на строгий тон, — Я говорю это человеку, но не журналисту! Зная истинные причины, вы лучше справитесь со статьёй. Но озвучивать истину...

— Я понимаю, — закивал Девушкин, — Годы работы вполне позволили овладеть искусством лавирования и отбора информации...

— К тому же неприятие нашего поэта реально существует, — закончил за него Владимир, снова расслабляясь и возвращаясь к мягкому голосу, — Так и живём... Ну и как вам вся эта заварушка?

— Весьма, — довольно озадаченно пробормотал Николай, забыв при этом добавить к модальному слову какое-нибудь наречие, должное играть роль смыслового центра высказывания. Директор в ответ на эту невнятную реплику ухмыльнулся, как будто гордился не только музеем, но и его проблемами:

— Банально? Может быть, может быть... — он вытянул ноги и лениво зевнул.

— Сначала я подумал, что даже ещё более банально и нелепо, — признался Девушкин.

— Куда уж... Но мы не сдаёмся.

— Странно, что для маскировки используют столь нелепые лозунги...

— Вы, наверное, о нашей Розе Васильевне? — резко развеселился Владимир, — Забавная старушка. Она одна, пожалуй, действует именно с таким порывом и по собственной инициативе. Я её даже уважаю, представьте себе.

Николай Эдуардович вспомнил про угрюмого лысого, но решил ничего не уточнять. Его журналистская мысль уже металась в голове, судорожно разыскивая самые подходящие слова и формулы для статьи, написать которую при таком раскладе будет непросто. Он ужасно не любил что-то додумывать и корректировать реальность, но сейчас приходилось делать именно это.

— Досадная ситуация, — как будто извиняющимся голосом произнёс Девушкин, медленно поднимаясь и кивая, — Если бы это никак не вредило ставшему мне симпатичным музею, я бы написал что есть.

Невообразимая смесь тончайших проявлений уважения, лёгкой печали и решимости на мгновение подёрнула лицо директора своей невесомой дымкой. Заметив это, Николай тихонько вздохнул и быстро добавил, стремясь звучать как можно более бодро:

— Я думаю, удача в итоге не обойдёт вас стороной. Спасибо за откровенный рассказ. Статья в газете привлечёт внимание к музею и...

— Может быть, — опять перебил Владимир, не давая прозвучать самым обнадёживающим словам-мечтам, — С нетерпением буду ждать выпуска.

— И он обязательно будет. До свидания, — сотрудник газеты начал немного неловко пробираться к выходу из кабинета, крайне осторожно передвигаясь в миниатюрнейшем пространстве.

— До свидания, — вдруг донеслось до его слуха уже за пределами директорского помещения. Очевидно, задумавшийся Владимир лишь спустя некоторое время сообразил вспомнить о такой этикетной норме как прощание.

Солнечный свет больно резанул успевшие отвыкнуть от него глаза. Жара ничуть не спала, в отличие от толпы митингующих, довольно поредевшей. Видимо, далеко не все были готовы выносить пекло ради не-своих целей... Но бойкая старушка Белосельская упорно стояла в первых рядах. Николай Эдуардович невольно залюбовался спокойствием протестующих:

"Да это и есть самая убедительная форма! Ни криков, ни нарушения порядка, тем более нет драк... Цивилизованно. Жаль только, что митинг-то против забавного и оригинального музейчика, имеющего полное право на существование без помех".

Подумав так, он бросил ещё один взгляд, и он угодил в Розу Васильевну. Становилось понятным, отчего директор "даже уважает" её.

"Так и надо относиться к оппонентам, при этом стремясь к своей победе... Может, вообще сфокусировать начало статьи на социально активной пенсионерке из древнего рода?" — Николай улыбнулся оригинальной мысли. В самом деле, отчего нет? Благодаря этому обе стороны будут выглядеть достойно, хотя журналист и выскажется за музей.

С каждым шагом всё больше увлекаясь идеей, он неспешно направлялся в редакцию, где после неизбежной расшифровки диктофонных записей и сбора воедино всей зафиксированной информации появится на свет новое творение.

Благодаря привычным раздумьям Девушкин вовсе не замечал дороги (подобное состояние было для него более чем типичным), автоматически двигаясь по выученной траектории. "Все дороги ведут в редакцию" — гласил лозунг каждого рабочего дня, никогда не меняясь и не ослабляя своего действия. Вдруг пассивный взгляд Николая наткнулся на кучку шумных воробьёв и ожил, блеснув осмысленным огоньком. Отнюдь не весёлым.

Слабые мелкие птахи яростно колотили крошечными клювиками по толстому стволу старого тополя, словно собираясь срубить могучее дерево. Показавшийся злобным писк и чириканье говорили только в пользу такой версии. Но хуже вёл себя воробей, находившийся в сторонке. Оседлав куриную кость, он склёвывал с неё микроостатки мяса.

Николаю Эдуардовичу стало очень страшно. Чаще всего он просто отрицал такое чувство, сейчас же — поддался ему.

— Ненормальный день! — сердито пробормотал он.

Вздрогнув, торопливо отвёл глаза от пренеприятнейшего зрелища и поспешил отдалиться. "Это городские птицы, окончательно одуревшие от шума огромного мегаполиса! Чему удивляться? Голова маленькая, мозгов негусто", — попытался уговаривать себя Девушкин, но мерзкое, липкое ощущение чего-то нехорошего не отвязывалось.

— А, может быть, начать не с Белосельской, а с них? — предложила его муза, всегда отличавшаяся способностью неожиданной связи разноплановых событий, парадоксальным ходом мысли и безбашенностью.

Николай прекрасно понимал, что покровительницы искусств — удел исключительно античной мифологии, но при этом представлять весело порхающее где-то рядом взбалмошное существо с кучей идей было куда веселее, чем ожидать неоформленного и безликого "вдохновения".

Вот и сейчас он начал мысленное построение диалога:

— В смысле?

— Ну... Люди иногда бывают похожи на воробьёв, что клюют куриное мясо... Не понимают... Творят нечто противоестественное...

— Прописная истина.

— Несомненно. Стоит напомнить её, при этом задействовав весьма неплохое, — Девушкин отчётливо представил, как муза скромно кашлянула, — Сравнение, рождённое из уличной сценки...

— Интересно. Но причём тут музей?

— Свяжи как-нибудь! Хоть как на вопросы морали вывернешь, знаю я тебя...

И так далее. Бодрый ход мыслей в сочетании с быстрым шагом наконец растворил в себе гадкую мрачность и нехороший страх, отодвинув "воробьиное впечатление" назад. Увы, Николай Эдуардович Девушкин так и не понял его причин, так и не предугадал, что...

— Я вернулся! — весело крикнул он, заходя в редакцию и адресуя восклицание беззаботно напевавшему что-то Герману, стоявшему кулера с водой.

— М-м? — коллега лениво повернул голову, неузнавающе оглядел Николая, лишь через несколько секунд наконец опомнившись, — И как?

— Дурдом!

Герман философски развёл руками, произнеся в нос вальяжное:

— Работа в газете требует немалых физических и психических сил... Блин! — он гневно отдёрнул правую руку, державшую стаканчик, от кулера, ещё больше расплескав и так перелившееся через край содержимое. Зелёный рукав стал напоминать мутировавшего жирафа с изумрудными пятнами.

— Осторожней надо, — устало и запоздало произнёс Девушкин, — Теперь мне кажется, что до сего дня я не понимал, насколько люди алчны.

— Странные выводы из похода в музей.

— Я, конечно, не прав. Но мы хуже растений, — вместо ответа процитировал Николай зацепившие его строки, скорректировав одно слово. Увидев на лице так и застывшего с полстаканом воды в руке коллеги недоумение и лёгкое опасение за психическое здоровье, весело махнул рукой:

— Не обращай внимания. Работа требует.

— Угу, — Герман с прежним выражением проследил за удаляющимся в "офис" соратником. Колька всегда вёл себя... как бы помягче... ну, с причудами... Пора полностью привыкать, особенно после заслушивания его стихов, любимых или же собственноручно созданных.

Девушкин окончательно впал в раздумчивое состояние, неизменно характерное в период написания любой статьи. Поверхностно и практически незаметно для себя думая обо всём, кроме музея Гада Хренкова, он деликатно сложил все теснившиеся на столе предметы в аккуратные стопочки, по-королевски много места оставив в распоряжении ноутбука. Медленно, останавливая после каждой фразы, прослушал то, что записал на диктофон. Перечитал пометки в блокноте. уже без содрогания вспомнил о воробьях. Сосредоточился.

Весёлый и глуповатый Бобик, помощник пользователей известного текстового редактора, быстро, выжидательно махал хвостом. Ровные-ровные и очень чёткие, так непохожие на почерк самого Николая Эдуардовича, строчки постепенно появлялись на экране, словно уже претендуя на публикацию. Недавно прошедшие события упорядочивались, вид неудачливого и странного любителя фруктового льда автоматически отфильтровывался от темы статьи. Личным впечатлениям, не имеющим отношения к делу, здесь, естественно, не место.

Так, без остатка, его поглощала любая задача от досточтимого главного редактора. Любая собственная инициатива. Столь же полно отпускала, оставаясь лишь слабеньким, еле заметным следом. Но это случится потом, а пока у ответственно относящегося к работе Николая не возникало даже предвкушения грядущего освобождения. Впрочем, эта тема задела его несколько глубже остальных.

Коля начал писать стихи ещё в школе, активно занимаясь этой деятельностью больше на уроках, чем в перемены. Учительница по литературе хваталась за голову, не зная, как реагировать на очередное рифмованное сочинение на заданную тему. Юного поэта, предпочитавшего весьма своеобразные обороты и формы творчества, именовали гением или ненормальным — никак иначе.

Мальчик вырос, стал Николаем Эдуардовичем, и оковы на его музу накладываться перестали. То и дело из-под гелевой ручки выскользали странные ломаные строки, раскрывавшие его недоверчиво-исследовательский взгляд на мир. Порой Девушкин стремился докричаться до кого-то... Но стихотворения так и оседали в толстом растрёпанном блокноте или на отдельных листочках, нечасто звуча вслух.

Так что не было ничего удивительного в том, что сегодняшний поход оказался близок и понятен молодому сотруднику газеты. Ему даже захотелось называть себя отныне последователем Гада Хренкова. Печатая статью, Николай незаметно для себя повторял: " Ставлю рубль.

А вы сколько ставите?" Подобное случалось только под сильным впечатлением.

Вдруг все слова сначала перестали складываться в предложения, а потом и вовсе растворились в грозном "никуда". Девушкин обиженно оглядел синий "офис", будто именно окно или стол виноваты в произошедшем. Не собираясь опускать руки, он внимательно перечитал уже готовую часть, немного подкорректировав пару фраз. Иногда это служило отличным лекарством от творческого онемения, а теперь не помогло. Значит, перегрев. Пора отдыхать.

Потянувшись, он встал и подошёл к окну, полностью распахнув приоткрытую створку. Город ворвался в его каморку отдалённым шорохом шин, шёпотом листьев, случайно долетающими обрывками разговоров немногочисленных прохожих и влажным воздухом. Николай жадно вдыхал его, немедленно размечтавшись об отпуске. Может, они с Полиночкой наконец-то выберутся куда-то дальше любимого, но всё же порядком наскучившего Финского залива. Давно пора, да и время сейчас самое подходящее. Лето... Отдыхать хочется. Путешествовать.

При этом слове всё внутри вдруг взбунтовалось. Уехать! Сейчас же! Только он, Полина, и какое-нибудь красивое, интересное, но вместе с тем тихое место. На целую вечность.

Девушкин с вызовом выглянул из окна. Надоели статьи! Надоело однообразие! Устал от созерцания одного и того же пейзажа, хватит. Если бы кто-то видел его сейчас — непременно прочитал бы все мысли скромного сотрудника городской газеты, так горда и выразительна была поза Николая Эдуардовича. Но ни одна живая душа смотреть на него не собиралась, а мысли его узнавать — тем более. Увы-с.

Постепенно непонятный бунт схлынул, почти полностью унеся с собой и утомление. Новые идеи насчёт завершения статьи при этом так и не явились.

— Может быть, и у Гада Хренкова такое бывало, — вздохнул Девушкин, опять садясь к столу. Мысль о новооткрытом для него поэте пришла совершенно внезапно и невольно, и сотрудник газеты уже знал, что она неоднократно вернётся.

На запрос этих имени и фамилии в Интернете вышло мало вразумительной информации, не считая коротюсенькой биографии. Да в пресловутом Живом Журнале пару человек тускло, бледно, расплывчато и неопределённо делились скупыми впечатлениями о его поэзии.

— Разве можно ощущать так на самом деле? — негодовал Николай, на несколько раз перечитав вышеописанные посты, — Не верится! У этих людей нет слов... Или умения написать... Или смелости... Или чего-то ещё, не знаю!

— Вы чего шумите?

Вздрогнув от неожиданности, Девушкин обернулся на голос, который всегда вызывал у него ассоциации с белками. На пороге "офиса" стояло худенькое существо с заострённым личиком.

— Ника, — констатировал он.

— Угу, — немного ядовито подтвердила та, — Прохожу, значит, мимо, и слышу как вы что-то бормочете. Аж страшно стало!

Слегка покраснев от смущения, Николай тем не менее обрадовался приходу того, с кем можно поделиться. Вообще-то личность слушателя сейчас не играла роли — важнее выразить впечатления.

— Подойдите сюда, вот, посмотрите...

Недоуменно пожав плечами, она отбила своими высокими каблуками неравномерную дробь шагов и склонилась над ноутбуком.

— Я, честно признаться, возмущён, — продолжал пояснять Девушкин, — Разве можно так писать?!

Окончив чтение, Ника снова пожала плечами и произнесла с убийственной интонацией снисходительного превосходства:

— Это у вас профессиональный снобизм, Николай Эдуардович. Не все же владеют даром слова. Я вот тоже, представьте себе, к поэзии глуха. Да и что вы смотрите! ЖЖ! О-о-ой... Нашли на что тратить эмоции, называется! Я-то думала, что-нибудь серьёзное, — разочарованно и немного обиженно завершила она быстро произнесённый монолог, сокрушённо вздохнула, словно опасаясь возможного сумасшествия нашего героя, и покинула его каморку.

— Я свихнулся, — полувопросительно подумал Николай, покачав головой.

Статья так и не была завершена. К счастью, сроки не сильно поджимали, и её можно было сдать завтра.

Очаровательный прохладный вечер принёс ощущение успокоения и долгожданную встречу с Полей. Ласково улыбаясь, Девушкин прочитал ей сочинённые сегодня строки и замер в ожидании приговора. Она тряхнула мягкими волосами, отчего крупные кудряшки живописно разметались по спине и плечам. Засмеялась:

— До чего мило! Слушай, а я и не думала, что ты такой реалист...

— Что-что? — Николай растерялся, ничуть не связав между собой две произнесённые ею фразы, а тем более — последнее слово.

Полина рассмеялась ещё звонче:

— Ну а как? Начнём стареть... Ха-ха! Я это, конечно, понимаю, а вот поверить никак не могу, — и доверчиво прижалась к нему.

-Я тоже не всегда верю, — прошептал Николай ей на ушко.

Напомни кто сейчас, что всего-то несколькими часами раньше он был всецело поглощён абсолютно другими мыслями и проблемами — Девушкин бы искренне удивился. Он всегда испытывал большую благодарность за то,

что в его жизни есть Поля, умеющая останавливать время, испарять все неприятности и отгонять лишние мысли.

— Эх, ты... Волосы мои он вспоминает... Не меня, значит. Или я существую в твоём сознании по кусочкам? — тем временем шутила она, стоя на набережной и зачарованно созерцая шумную невскую воду.

Полинино волшебство обладало большой силой, ноне могло длиться вечно... Попрощавшись с ней поздно вечером, Николай вернулся домой и через некоторое время обнаружил возвращение дневных задач и раздумий.

— Ну разве так можно? — вполголоса ворчал Девушкин, в тысячный раз взбивая подушку и отбрасывая в сторону ненужное одеяло.

Он долго не мог отойти от впечатлений сегодняшнего дня. Мысли о мороженом, почти готовой статье, непонятом поэте и разнице поколений, о которой кто только не думал, непременно должны были во что-то вылиться. Какие-то отдельные слова уже закружились в голове, нечто рваное и сырое о неуслышанности и непонимании... Николай долго перекладывал рождающиеся строки, менял местами, изменял позиции слогов...

Получасом позже он мирно спал, ведь завтра, точнее, уже сегодня, нужно идти на работу. В раскрытом блокноте, небрежно брошенном на стол, красовалось:

"Судьба всегда старается преподнести нам сюрприз.

Помогает занять вершину и внезапно толкает вниз.

Пользуясь скудным антуражем врывается в жизнь.

Достает болевым ударом и заставляет трястись.

В живых журналах не напишут правды — одни эмоции.

Люди хотят говорить, но получаются возгласы.

Мегафон у рта, микрофон у усилителя звука.

Тишина в три миллиона герц. Вот это круто" (4)

Примечания:

1 — by Саша Малюков aka САМ

2 — by Д'эфолиант (One love)

3 — с форума Сергея Лукьяненко

4 — с форума Сергея Лукьяненко