Дело такое ничтожное...

Ф. Сологуб

Молодой человек довольно приятной наружности бодро шагал по маленькой кривой улочке. Просто прохожий, мельком взглянув на него, ничего странного, кроме слегка подпрыгивающей походки, не увидел бы. Но опытный взгляд имел возможность различить диковатую нервозность его взгляда и странно топорщившийся пиджак. Чуть заслонённое тенью картуза лицо с правильными чертами хранило глубоко запрятанный налёт маниакального безумия, но улыбка, открывающая собой ряд белоснежных зубов, хорошо маскировала его.

Разрешите представить сию молодую особу — студент Раскольников, Родион, или просто Родя.

Итак, Родион Раскольников бодро шагал по маленькой кривой улочке с безнадёжно пыльным тротуаром, яркий вызов которому бросали разбитые по обеим его сторонам клумбы с разнообразными цветами. Это был обычный предвечерний час, жизнь небогатого райончика бурно развивалась и кипела. Три старичка сидели во дворике в компании внушительной стеклянной бутылки и самозабвенно играли в карты, временами азартно переругиваясь. Стая бродячих псов медленно прохаживалась неподалёку, безнадёжно ожидая подачки: закуску старички уничтожили давно.

Раскольников внимательно оглядывался по сторонам, пытаясь вспомнить, какой из домов худая и бледная, но тем не менее вполне симпатичная девушка пару недель назад показала ему как свой. Все они были на один фасад, каменный, серый, с периодическими вкраплениями подъездных дверей, а потому задача Родиона была отнюдь не простой.

— Виновата ли я, виновата ли я, виновата ли я, что люблю-у-у... — бодро и заливисто раздалось откуда-то сверху. Русский народный женский голос тщательно выводил песню. Отчего-то вместе со звуками Родю потревожили и крупные капли холодной воды. Задрав голову, студент увидел, что новоявленная певица развешивала на балконе третьего этажа бельё, перед этим, очевидно, не удосужившись его отжать.

— Ведьма старая, — пробормотал Раскольников, преодолевая мучительную дрожь негодования, хотя "ведьма" была ещё в расцвете сил и, на счастье Родиона, его комментария не услышала.

Зато теперь Раскольников был точно уверен, что нашёл дом Сонюшки, потому что она жила на втором этаже и частенько высказывала яростное недовольство соседкой, когда-то певшей в народном хоре.

"И ведь она ещё что-то говорила, будто даже и предостерегала... О старухе что-то... Нет, не помню. Я тогда... Тоже не помню, что со мной было. Ну и пусть", — медленно соображал студент, подходя к подъезду и нерешительно хватаясь левой рукой за дверную ручку, правой при этом одёргивая свой уже чуть поношенный коричневый пиджачок.

На первой же ступеньке его чуть не сбила с ног толпа ребятишек, с радостными воплями рвущихся гулять.

С трудом оставшись в живых, Родя помотал головой и почти с упрёком подумал: "Вот ведь. Предлагал же ей ко мне переехать. Комната небольшая, — он вспомнил свою каморку в 6 шагов длиной, — Зато соседи тихие. Нет, блин, заартачилась. Всё ж странная она, странная..."

— Жёлтая дверь, — пробормотал Раскольников. Это были единственные слова Сони о её квартире, которые он очень ясно и хорошо запомнил. Но номер никак не впечатался в его сознание, а тем временем жёлтых дверей было две. Он видел лишь одно решение.

— Эники-беники ели вареники, — указательный палец Родиона указал на ту, что была левее.

— Посмотрим... — пробормотал студент, зачем-то откашлявшись и вежливо, но всё же довольно громко стуча в выбранную квартиру.

Дверь резко распахнулась, и Раскольников в ужасе отшатнулся. На пороге возникла вовсе не Соня. Худая сутулая старуха в чёрном длинном платье и наброшенной на плечи алой шали с рисунками, изображавшими маки, странно ухмылялась и пристально смотрела на Родиона. Того передёрнуло.

— Э... я... квартирой ошибся. Извините, — кое-как выговорил он, нервно поглаживая свой пиджак. Студент уже хотел развернуться и убежать восвояси, но чёрные глаза старухи словно гипнотизировали, а резкий, каркающий гортанный голос произнёс:

— Отчего же? Нет, ты заходи...

— Да что вы, я ж случайно, — с тем же трудом выдавил Раскольников. Ему хотелось бежать, бежать подальше отсюда, чтобы не видеть этой страшной старухи и не чувствовать всё приливавшего дурманящего состояния, несколько лет назад заставившего его выхватить топор и...

— Случайностей не бывает, — прокаркала старуха и резким движением костлявых рук запихнула Родиона в квартирку.

— Давай-ка сядем рядком да поговорим ладком, — хищно предложила она, широким жестом указывая на огромный диван с выгнутой деревянной спинкой.

Увидев сей предмет мебели, Родион побледнел и нервно закашлял. Впрочем, альтернативы старуха явно предлагать не собиралась, поэтому пришлось сесть туда.

— Ну что, Ларра, ты всё ж явился? — самодовольно спросила старуха.

— Кто? Я никакой не Ларра, я Родион. Родион Раскольников. А вас как зовут?

Вообще-то ему хотелось, дико закричав, убежать и больше никогда сюда не возвращаться, а вовсе не задавать дурацкие вопросы. Но старуха...

Старуха потёрла смуглыми пальцами свой похожий на клюв орла нос с горбинкой, поправила свою слегка выцветшую дырявую алую шаль и зловещим хриплым шёпотом ответила:

— А я Извергиль Ивановна.

От этого отчества Раскольников вновь вздрогнул, переспросив:

— Как-как? Может быть, Изергиль?

— Э, нет, касатик. Как я сказала, так оно и есть.

"Что это?" — беспомощно подумал Родион, вслушиваясь в себя и понимая, что странное состояние, усугублённое чувством зомбированного кролика, не хочет исчезать. "Я уже и себе не хозяин..."

— Вах-вах, мы же даже не поздоровались. Приветствую тебя, Ларра. Знать, час пробил, — непонятно продолжала Извергиль.

— Но я же не Ларра, — вновь попытался объяснить Раскольников, — Я Родион. И я пришёл к Соне Мармеладовой, но ошибся дверью...

— Молчи, — цыкнула старуха, поигрывая своим длинным ожерельем из мелких золотых монет, — Золотце самоварное, уж неужто ты думаешь, что просто так это случилось? Не-е-ет... А потому, гордец Ларра, внимай.

Извергиль резко поднялась, своим острым взглядом пришпиливая Раскольникова, нанизывая его на диван, как жука на булавку. Раскатами грома зазвучал её голос, молниями поражали глаза:

— Несчастный гордец! Тебя хотели простить — ты не каялся. Тебя хотели судить по нашим законам — ты сбежал, как подлая крыса. Ты навеки обагрил себя кровью и чувствуешь это, шакал. Ты думал, что имеешь право. Но ты не учёл того, что и другие обладают правом. Древним, заветным... Тем же самым, между прочим. Долгие десятки лет я хранила слово, данное когда-то. Время настало! Я вершу суд...

Помимо воли вслушиваясь в характерный цыганский говор, в звучащие так торжественно, так... уничтожающе слова; смотря на длинные и густые седые космы старухи, растрёпанные, несомненно, бывшие когда-то иссиня-чёрными, Родя начал чувствовать головную боль. Но, как ни странно, она не туманила сознание, а напротив проясняла его. На последних словах старухи вспышка озарила Раскольникова, и он вспомнил. Вспомнил всё, что его мягко но настойчиво заставляли забыть мать, сестра, Соня, тюремщики и врачи. Вспомнил другое, очень похожее морщинистое лицо, вспомнил имя с тем же отчеством — Алёна Ивановна. Вспомнил такой же диван с выгнутой спинкой, вспомнил прикосновение деревянной ручки и стального лезвия. Вспомнил и очень ясно почувствовал то, дурманящее, лишающее рассудка яростное ощущение, непреодолимое желание...

Извергиль гневно произносила свою речь и упивалась яростью. Она помнила сводную сестру Алёну и видела, что на доставшемся по наследству диване сидит тот самый убийца. И эта мысль пьянила. Глаза бешено сверкали, раздувались ноздри, будто пытаясь вдохнуть больше запаха вершившейся мести...

Они выхватили оружие одновременно. Старинный кинжал с тонким лезвием и серебряной ручкой, удачно скрывавшийся под шалью, и топор, прекрасно спрятавшийся под коричневым пиджаком, всегда маниакально носимый с собой. Тот самый, удачно выкраденный у следователя несколько лет назад.

Раскольников вспомнил и другое. Тогда Соня долго не хотела, чтобы он её провожал, взволнованно повторяя: "Не надо, не надо..." В итоге сдавшись на бесчисленные уговоры, она строго и внушительно произнесла: "Родя, но больше ты сюда не приходи. Так получилось... В общем, моя соседка, старуха, нервная очень. Мало ли что". Соня хотела избежать этой роковой встречи... Но, значит, так надо.

Тогда топор быстро и просто сделал своё дело. Теперь приходилось труднее. С ловкостью кошки Извергиль изворачивалась, отпрыгивала, подходила сзади... Размахивая своим оружием, два безумца сражались на смерть.

***

Идущая по маленькой кривой улочке усталая девушка и не подозревала о происходящем за жёлтой дверью на втором этаже. Неторопливо ступая по пыльному тротуару, она тихо негодовала на щедро капающие холодной водой цветастые пододеяльники, что всё же не портило Соне предвкушения отдыха...

Из-за жёлтой двери соседней квартиры неслись хриплые вопли. Встревожившись, Соня прислушалась.

— Значит, право имеешь, да? — орала Извергиль, — Одно убийство ради мирового благополучия? Что тут делов, да? Одно "ничтожество" раздавить — и всё?!

— Тварь дрожащая! — отвечал другой, так же хорошо знакомый Соне голос, — Ты изворачиваешься, потому что боишься!

"А я же говорила", — обречённо подумала Мармеладова. Но размышлять о тесности мира и превратностях судьбы было некогда. Нужно соображать, что делать.

Жёлтая дверь не поддавалась её слабым попыткам выламывания. Устало вздохнув. Мармеладова опрометью бросилась в собственную квартиру...

Раскольников отчаянно делал последние рывки из этого кошмара:

— Нет! Нет... это наваждение... так нельзя... я не должен... — едва слышно бормотал он сам себе, всё ещё сопротивляясь воскресшей жажде убийства. Она же будто издевалась над ним, сладко прошептав:

— Но ты же из избранных! Никому не нужна на голову больная старуха... Это сущий пустяк. Но зато сколько добра! Пока она жива, ты не знаешь, что она вытворит в следующую секунду. А если эта Извергиль пойдёт к Соне, своей соседке? С милой улыбкой попросив немножко соли, она хладнокровно вонзит ей в спину свой кинжал... Ты этого хочешь?

— Но убив, я поступлю не лучше, — неуверенно ответил своим мыслям Родион.

Старуха почувствовала замешательство противника и ещё раз извернулась, пытаясь поразить его, ведь в ожесточённой схватке ни один из них, как бы странно это ни было, ещё не нанёс более или менее серьёзного удара. Но тонкое лезвие вновь было отражено топором.

Защищаясь, но не делая выпадов сам, Родя медленно, шаг за шагом отступал из комнаты и уже оказался в узком коридорчике, заваленном различными тюками и мешками. Он упорно хотел пробиться к входной двери и, резко распахнув её, выбежать, позвать на помощь, попросить вызвать для Извергиль психиатра... И больше никогда не почувствовать этого ужаса, жуткого и почти нестерпимого искушения занести своё оружие и совершить непоправимое.

Сначала Извергиль, давно обезумевшая и одержимая, по сути, тем же самым, что и Раскольников, не замечала ничего и решительно надвигалась на противника с явным намерением завершить этот фарс. Но в секунду, когда студент оказался уже лишь в паре шагов от двери, она невероятным чутьём поняла его замысел, залилась диким пугающим смехом и, не обращая внимания на топор и так не вовремя подвернувшийся под ноги пуфик с немного порванной обивкой, ужом скользнула к двери, парой ловких движений закрыв ещё какие-то замки.

— Теперь не отопрёшь, — тяжело дыша, просвистела она сквозь свои не совсем белые зубы. Затем Извергиль издала взвизгивающий вопль и снова бросилась на Раскольникова.

— Трусливый гордец! — приговаривала она с задыхающимся кашлем, — Бежать хотел... Ан не вышло! Ты получишь то, что заслуживаешь: смерть подлого шакала!

Родион опять отступал, только теперь уже в комнату. Выходка старухи с дверью побудила его окончательно утвердить своё решение, "прояснила" замутившийся от борьбы с самим собой разум, оставив одну мысль: убить. В долю мгновения исчезли все мучительные рефлексии совести и долгие размышления о нравственности, так старательно прививавшиеся ему матерью, врачами и особенно Соней, отдав Родю в плен возвратившейся зловещей теории, в плен всесильной жажды.

— Тварь! — Раскольников взмахнул топором, но успел попасть лишь по красной шали, раздражавшей его, как быка. И без того большая прореха в ткани разошлась ещё больше.

Лицо Извергиль почти что почернело от столь неуважительного отношения к её имуществу. Она уже собиралась отсечь Родиону два пальца, а потом покончить с этим гордецом окончательно, но, в свою очередь, только подпорола подклад его рукава.

— Родечка! Из... Извергиль Ивановна! Вы что!!?

Благодаря распахнутой двери незастеклённого балкона в комнате возникла Соня, от рискованного путешествия в другую квартиру ещё более бледная, чем обычно. Взволнованная и испуганная, она отчаянно пробиралась сюда из собственного окна, и теперь надеялась что-то исправить и если не примирить, то хотя бы обезоружить противников, сражавшихся по неизвестной ей причине.

— С... Со-ня? — недоумённо спросил Раскольников, резко остановившись и выпуская топор из рук. Извергиль оружие не сдала, но тоже замерла и недовольно смотрела на незваную гостью, хмуря седые брови.

— О Господи... — прошептала Мармеладова, — Родя, и что это значит? Как ты тут оказался? И... и... зачем... такие действия? — её тонкие дрожащие пальцы указали на уроненный топор.

— Соня, я ошибся квартирой. А эта никчёмная старуха напала на меня, вынудив защищаться, — грубо пояснил Родион, яростно сверкая тёмными глазами и косясь на Извергиль.

— Молчи! — Софья сделала повелительный жест, — И не смей! Вспомни мои слова. Вспомни своё наказание. Забудь о губительных теориях.

Эти слова, казалось, вернули разрушенный старухой хрупкий мостик колебаний и шествия к морали. Растерянный Раскольников очень медленно развёл руками и только теперь с полным безразличием заметил дырку на подкладе. Ему чудилось, что Соня разбудила его, прервав какой-то тяжёлый кошмар. Он был почти готов к примирению...

Несколько мгновений диалога молодых людей позволили старухе Извергиль принять своё решение, в отличие от Родиона, окончательное и бесповоротное. Поправляя сбившиеся в ходе драки и спутавшиеся с ожерельем густые космы, она злобно думала, исподлобья косясь то на соседку, то на её дружка: "Голубки... А и хорошо. Вот и славненько, что Сонька заявилась, оно как раз вовремя... Что эти молодые дурни могут знать в древних понятиях, устоях, законах..."

Медленно ступая, Извергиль тихонько приближалась к своей цели, поигрывая кинжалом.

— Софьюшка... — жалобно протянул Родион, — Да я ведь и сам не знаю, что и как. Я не буду...

"Конечно, не будешь. Никогда больше не будешь", — удовлетворённо ухмыльнувшись и делая последний крошечный шажок, подумала старуха.

— Будь ты проклят во веки веков! — резко каркнула она почти над самым ухом Родиона.

— Родя! — завопила Соня.

Но студент вздрогнул от крика Извергиль и быстро обернулся. Прежде чем Мармеладова успела что-то предпринять или даже просто приблизиться, острое лезвие старинного кинжала пронзило раскольниковское сердце. Пошатнувшись и сделав полшага назад, тот стал падать, при том успев подхватить с пола брошенный неподалёку топор и метнуть его, целясь в голову старухи. Извергиль легко уклонилась. Любимое и единственное оружие Родиона Раскольникова царапнуло выгнутую спинку большого дивана и с глухим стуком упало в углу комнаты.

Худенькая девушка в простом светлом платье медленно опустилась на колени, прямо на закапанный чем-то красным древний паркет, весь в щелях и в пыли. Лицо девушки выражало невероятное страдание, помутневший взор был устремлён на белое, как мрамор, и такое же холодное лицо молодого человека. На этом лице не было больше очаровательной улыбки, и не могло больше быть никогда.

Вокруг них в безумной пляске вертелась сутулая старуха в чёрном длинном платье. Она хохотала и торжествующе взвизгивала, довольно усмехаясь куда-то в потолок. Алая ветхая шаль с маками развевалась за плечами старухи, сплетаясь и свиваясь в одно целое с длинным ожерельем из мелких монет и косматыми густыми волосами, создавая пугающий вихрь.

***

Солнце расчертило своими лучами стену дома на две неравные части, скромную светлую и огромную затенённую. Вереница облаков, варьирующих в цвете от нежно-белого до тёмно-серого, неспешно плыла по небесному полотну, будто нарисованному неумелой детской кистью с использованием наивно-чистой голубой акварели. Три старичка, доиграв в карты, разошлись по домам. Сильный женский голос тихо пел что-то пронзительно-печальное.

Наступил типичный для маленького дворика вечер.

Ничего не изменилось.