Я смеюсь и взмываю в небо, я и сам в себя не верю…© Мельница

От двадцатого января две… года.

Здравствуй. Здравствуй. Здравствуй. Пишу и думаю вот, что «здравствуй» — оно же такое, оно желает тебе быть всегда, как яркое весеннее солнце, неумирающим и неуязвимым, а значит, в Твой адрес повторяться сотни тысяч раз. Как жаль, что такие вот слова, имеющие равную силу с молитвой, превратили в банальные штампы — а впрочем, я не об этом, снова не об этом, всегда не об этом. В нашем (таком далеком от Тебя) городе сегодня так холодно, что пальцы двигаются с трудом, и пишу я ужасно криво, и не вижу даже, что пишу — так много нужно сказать Тебе здесь и сейчас, потому что дальше будет неважно, да и будет ли дальше? Холодно. Когда я шла по улице, люди бежали, бежали все — только бы быстрее добраться до места, и все, все как один недоуменно смотрели на мою непокрытую голову. Я шла по улице с поседевшими от холода волосами и вспоминала о Тебе.

Мне нужно успеть рассказать. Обязательно. Сейчас же, пока пальцы еще двигаются, пока от холода не захочется спрятаться в одеяле, пока не закроются глаза.

Сегодня я спросила у человека:

— Ты можешь представить себе, что бывает так: Он приходит, кладет руки тебе на плечи, и ты забываешь обо всем, что было до. Он приходит, обнимает тебя, и ты тянешься обнять в ответ, потому что это — единственное, что может быть правильно, нужно, необходимо больше, чем дышать. Он приходит, берет тебя за руку, ты опускаешь голову ему на плечо и закрываешь глаза, и видишь, как тает лед на большой Реке, и забываешь слово «зима».

Он приходит, вырывает тебя из череды разноцветных буковок на изнанке твоих век, а буковки-то составляют только слово «холод», и вот, вот, приходит Он, и они исчезают.

Он приходит, ты садишься к нему на колени, а потом остается только ночь и дыхание — твое и Его, а потом мир снова возвращается и ты даже не пытаешься вспомнить, что там было когда-то с тобой, непонятно где. Он приходит, и ты превращаешься в пластилин — ты знаешь, что если вот — возьмет Он тебя за руку, и скажет — вот лестница в ад, спускаемся? — и ты только головой кивнешь и пойдешь не думая.

Пластилиновая Галатея. Пигмалион, похожий больше на наваждение. Туман над этим островом, а руки дрожат предательски все равно, и красное небо, когда лежишь на снегу с Ним рядом и смотришь вверх — смотришь, как будто просишь: не уходи, будь светом, упади в ладони, останься, согрей. Зимы нет, холода нет, ничего нет, кроме Тебя

и меня, и закатного солнца, которое где-то там, далеко-далеко, ложась спать, умывается в море, и красного неба, и…

Не уходи, будь светом, упади в ладони, останься, согрей. Нет ничего, кроме Твоего дыхания — так близко, и вода такая холодная, но я не замечаю, я слышу и чувствую только Тебя сейчас.

Не уходи — всю ночь — просыпаюсь через каждые полчаса — и не понимаю, а Ты был или мне привиделось в горячечном бреду — ведь не бывает так, что стираются дни, годы, ночи, километры, лица, и остается только…

Не уходи.

Дверь ведь еще не закрыта, и я еще могу посмотреть Тебе в глаза и промолчать о том, что

Ты поймешь и так.

Дверь еще не закрыта, небо еще не поделено, звезд, правда, не видно — здесь не бывает звезд зимой, но ты не жалей ни о чем, я приду, сяду на пол у Твоих ног и положу Тебе голову на колени.

Возьми меня за руку и скажи…

Сегодня я спросила у человека:

— Ты можешь себе представить, что бывает так: потом Он уходит, потому что — время. Он уходит, и ты сидишь ночь, обхватив руками колени, смотришь в темноту и понимаешь, что твой прежний страх перед самолетами — была ерунда, и пока ты не узнаешь, что — долетел этот самолет, пока ты не узнаешь — ничего не случилось — ты так и будешь сидеть, не смея пошевелиться, и повторяя небу: пожалуйстапустьтолькоон… Ты вспоминаешь каждую секунду, что Он был рядом, ты терзаешь ни в чем не виноватые ладони ногтями, кусаешь губы, и смотришь, смотришь в небо, ждешь и боишься, боишься и ждешь.

— Ты можешь себе представить, что бывает так: все хорошо, и долетел самолет тот самый, и ты закрываешь глаза и плачешь в ту же секунду, как узнаешь, и не скажешь Ему об этом ничего, ни слова — побоишься показаться глупой, панику тут развела, ребенок неразумный — у нас же сказка, а в сказках самолеты не падают, и чего было бояться… И на выдохе: я буду молиться за Тебя, родной, ну не верю я в бога, прости, зато в Тебя верую вполне.

Я. Буду. За. Тебя. Молиться.

Звук исчезает. Я буду ждать. И дождусь.

Человек отозвался:

— Открой глаза.

И мы долго молчали, глядя друг на друга, а потом он сказал:

— Я могу себе представить.

И снова — тишина.

Вот так сегодня со мной случилось. И я шла по холодному городу, и писала это письмо в уме — раза два или три, слова бы подобрать правильно, а теперь записала все, и отправляю Тебе скорее, и надеюсь, что все у Тебя хорошо, и небо над Тобой светлое.

А то, что я сейчас здесь, а Ты — нет — это даже не так важно, я все равно всегда-всегда рядом. Отправляю — и спать, и видеть…

Всегда твоя,

А.